– Квартира готова, ваше превосходительство. Еще позавчера ее вылизали так, что ни одной пылинки не осталось.
– Хорошо, – похвалил Каппель, зная, каким придирчивым чистюлей является старик Строльман – никогда не оставляет после себя ни одной соринки.
Генерал повернулся, принял на руки закутанного в легкое, набитое невесомым птичьим пером одеяльце Кирилла.
– Лошади стоят у вокзала, – предупредительно произнес Вырыпаев, – с той стороны.
Через несколько минут они уже неслись по курганским улицам; сзади в воздух взметывалась твердая искристая пыль; кучер-татарин, перепоясанный зеленым, видным даже в темноте кушаком – он не изменял цвету своей веры, хотя русские кучера испокон веков подпоясывались красными кушаками, нахлестывал лошадей:
– Эт-те! Эт-те!
Штаб корпуса разместился в большом деревянном доме. Половина второго этажа, выходящая окнами в тихий белый сад, была отведена генералу под жилье.
Для детей уже были приготовлены постели – горничная знала, что генерал приедет рано, дети будут сонные, поэтому, чтобы они не капризничали днем, решила – пусть они еще немного поспят. В том, что они уснут снова, горничная была уверена.
Так оно и вышло. Таня уснула, едва коснувшись подушки. Кирилл, проявляя, видимо, мужской характер, некоторое время возился, укладываясь поудобнее. Он приподнимал голову, вглядывался в отца – не мог еще свыкнуться с мыслью, что это его отец: круглое, розовое, похожее на мячик лицо его часто меняло выражение, становилось то плаксивым, то; наоборот, делалось ясным, по-взрослому озабоченным. Однако прошло минут десять, и Кирилл тоже уснул. Каппель перекрестил детей и спустился вниз, в штаб, к Вырыпаеву.
Тот терпеливо ждал генерала.
– Ну, теперь давай без титулов и всякой великосветской ерунды, по-простецки, – велел полковнику Каппель, – рассказывай, чего нового? Омск прислал чего-нибудь?
Вырыпаев отрицательно качнул головой:
– Ничего. И не пришлет. Такое сложилось у меня впечатление. Мы, Владимир Оскарович, Омску – кость в горле.
– Не торопись делать выводы, Василий Осипович. – Каппель предупреждающе поднял руку. – В девять утра я буду звонить в ставку Верховного правителя.
У Каппеля, как командующего крупным воинским соединением имелся прямой телефонный провод с Омском.
Ровно в девять ноль-ноль он позвонил в Омск.
Связь была отличная. Голос дежурного в омском штабе хоть и был изменен расстоянием, имел какой-то металлический оттенок, словно его раскатали в некую проволоку, а слышен был превосходно.
– Генерала Лебедева на месте нет, – сообщил дежурный. – Он на докладе у Верховного правителя.
– Когда будет? – спросил Каппель.
– Не могу знать. Попробуйте позвонить вечером, часов в восемь. В это время генерал Лебедев всегда бывает на месте.
Каппель позвонил в двадцать ноль-ноль. Трубку поднял другой дежурный, утренний уже сменился. Связь по-прежнему была отличной.
– Ваше превосходительство, генерал Лебедев находится в театре.
– Скажите, ему было доложено о моем звонке?
– Так точно. Генерал Лебедев попросил позвонить ему завтра утром, часов в девять.
Каппель дал отбой, вернул трубку дежурному офицеру.
– Ладно, мы люди не гордые, позвоним завтра в девять утра.
Вечером, когда в штабе корпуса закончилось совещание, Каппель достал из книжного шкафа две бутылки шустовского коньяка, поставил на стол. Проворный Бржезовский внес в кабинет поднос с лафитниками.
Генерал разлил коньяк по стопкам, в кабинете словно солнышко проснулось, пахнуло южным жаром – старый шустовский коньяк оказался таким душистым, будто бы специально был настоян на ароматах юга. Тяжелое брыластое лицо начальника штаба оживилось, в глазах замерцала жизнь. Барышников воодушевленно потер руки.
– Выпьем за Россию, – предложил Каппель.
Начальник штаба внес поправку:
– За Россию и за вас, Владимир Оскарович! Мы – с вами, ваше превосходительство!
Каппель промолчал. Выпил коньяк. Вспомнив старое, с удовольствием растер языком несколько капель по небу: так они поступали в молодости, в драгунском полку, когда приезжали из глуши в блистательную Варшаву, и перед тем, как отбыть из польской столицы, забирались в какой-нибудь ресторан, чтобы промочить горло. Случалось, им подавали хороший коньяк, и тогда Каппель смаковал его, растирая языком по небу… Давно это было. Осталась лишь память, больше ничего. Лицо генерала посветлело, он поставил лафитник на стол, произнес коротко:
– Благодарю!
Через полчаса он, аккуратно ступая по скрипучим ступеням лестницы, морщась болезненно – лестница была старая, рассохшаяся, – поднялся к себе наверх, на цыпочках прошел в комнату к детям.
Дети спали. В окно всовывали свои пушистые, покрытые снегом ветки две старые яблони, тихо поскребывали сучьями о стекло. Рождался новый ветер. Если принесется северный, неугомонный – будет затяжная пурга. На беду тех, кто попадет в нее. Каппель вздохнул, поправил на Кирилле одеяльце; тот, не просыпаясь, поднял голову, незряче посмотрел на отца, затем вновь опустил голову на подушку и едва слышно засопел. Дыхание у детей никогда не бывает тяжелым – всегда легкое, почти неслышимое.
