На его лице возникла широкая зубастая улыбка, серые глаза были задумчивы. С Тухачевскими в одном вагоне жил старший брат командарма, Александр Тухачевский, такой же рослый, сероглазый, красивый, с атлетической фигурой и, как слышала Маша, очень талантливый математик. В чем состоял его талант, Маша не понимала – в чудных значках, в буковках, в геометрических фигурках, которые Саша, морща лоб, рисовал на бумаге, или в чем-то другом? Нет, Маше это было неведомо.
Саша Тухачевский боялся, что его расстреляют. Либо свои – по ошибке, либо чужие – за то, что он брат красного командарма. Лишь с Мишей, в его вагоне, под охраной, он чувствовал себя спокойно. Иногда он наблюдал, как брат работает над очередной скрипкой.
– Ну ты и гений! – восхищенно комментировал он увиденное.
Тухачевский довольно улыбался.
Маша Игнатьева никогда не приезжала в Пензу с пустыми руками, обязательно привозила с собой продукты, старалась захватить их как можно больше – не на себе же, в конце концов, она тащит, есть персональный вагон, есть паровоз, есть дюжие мужики-охранники, поэтому чем больше она набьет еды в вагон – тем лучше.
И Маша старалась: то три мешка муки с собой привезет, а к ним – шесть мешков картошки и пару ящиков трофейных английских консервов и большую упаковку пресного французского печенья, то достанет три ящика дорогой лущеной гречихи и половину коровьей туши… Все это – в дом, в дом, к дорогим родителям.
Была Маша бесхитростной доброй душой, она и ведать не ведала, что жена командарма должна быть святой, как римская императрица, и не имеет права заниматься сомнительной добычей провианта. Ее заметили сначала в одном месте – дюжие охранники, согнувшись в три погибели, волокли в вагон мешки с ядреной орловской картошкой, потом в другом – на этот раз Маруся добывала родителям мясо, и вскоре о продовольственных закупках жены Тухачевского стало известно в Реввоенсовете фронта. Командарма вызвали в Реввоенсовет, на неприятное заседание.
Вернулся он оттуда мрачный, прошел к себе в спальную половину вагона, где Саша Тухачевский лежал на высокой мягкой постели и, мусоля химический карандаш, решал очередную математическую задачу.
Глянув на брата, Саша обеспокоенно свесил ноги с кровати:
– Что-то случилось?
Михаил кивнул:
– Случилось.
– От всех невзгод есть хорошее средство. – Саша подошел к шкафу, открыл его, достал две стопки, поставил их на узкий откидной столик. Рядом, словно флаг на некую захваченную высоту, водрузил бутылку, старую, тяжелого ручного литья, чуть кособокую. – Вот это лекарство. Будешь?
Командарм, который презирал слабость и вдвойне презирал внутреннюю мягкотелость, сдобренную спиртным, решительно тряхнул головой:
– Буду.
– Так что же случилось? – аккуратно, тихо, словно охотник, который, боясь спугнуть птицу, беззвучно подбирался к ней, морщился, ожидая, что под ногой вот-вот хряпнет какой-нибудь сучок, спросил Саша, спросил так невнятно, что Михаил даже не разобрал вопроса, приподнял широкую атласную бровь.
Саша повторил вопрос.
– Пустяки, – махнул рукой Тухачевский, – по сравнению с мировой революцией сущие пустяки. Но, замечу, – неприятные…
– «Все пройдет», – говорил царь Соломон. Пройдет и это.
– По-моему, он говорил «Все проходит», а не «Все пройдет»…
– Какая разница! От перестановки мест слагаемых сумма не меняется: что в прошедшем времени, что в настоящем, что в будущем – один хрен. – Саша разлил водку, поднял свою стопку: – За то, брат, чтобы ты почаще улыбался.
– А я – за мировую революцию, – Тухачевский поднял свою стопку, – и не меньше.
– Одно другому не мешает, Миша, – мягко произнес Саша, – революцию должны делать люди со счастливыми лицами.
– Хорошие слова, – похвалил Тухачевский.
Выпили.
– Ну, что там у тебя случилось, скажи хоть, – вновь повторил вопрос Саша, он был обеспокоен состоянием брата, – не скрывай.
Тухачевский опять махнул рукой, подбородок у него вначале двинулся в одну сторону, будто у боксера, пропустившего удар в челюсть, потом в другую, большие глаза жестко сжались.
– Налей еще, – попросил он.
Саша налил. Поднял стопку, чокнулся с Тухачевским, вид у него сделался расстроенным – состояние, в котором пребывал брат, ему не нравилось, к тому же и его собственное благополучие целиком зависело от командарма.
– Пью за то, Миша, чтобы твое имя осталось в российской истории, – сказал он.
Тухачевский кивнул, вновь махнул рукой, потянулся своей стопкой к стопке брата, но тот поспешно отвел свою посудину в сторону, предупреждающе поднял палец:
– Два раза чокаться нельзя – плохая примета.
Тухачевский не удержался, усмехнулся:
– Прелестный пассаж. – Глаза у него сжались жестко, словно Тухачевский смотрел в прорезь, винтовочного прицела.
Он думал в этот момент о жене, прикидывал, когда же она должна вернуться. Обычно у родителей она долго не задерживалась – день, два, максимум три – и тут же устремлялась обратно, к мужу… Значит, дней через пять-шесть она будет здесь. У Тухачевского недобро сомкнулись губы, он молча протянув пустую стопку брату.
