У Вырыпаева дело обстояло немного лучше, чем у других, все-таки недаром артиллерию считали «богом войны». Это актуальное в последующие годы определение тогда только что родилось, но и у Вырыпаева положение было далеким от того, что хотелось. Каппель поморщился, как от зубной боли, подглазья у него невольно высветлились.
– Какое же это все-таки страшное слово – «нет», – промолвил он, вроде бы, для самого себя; наверное, так оно и было, но фразу эту услышали все собравшиеся.
Он нажал на кнопку звонка, вызывая дежурного офицера. Тот незамедлительно возник на пороге кабинета.
– Вызывайте Омск! – приказал Каппель.
На этот раз соединиться с генералом Лебедевым удалось на удивление быстро: тот оказался на месте, – у Каппеля вообще создалось впечатление, что тот ждал его звонка.
Каппель стал рассказывать о ситуации, в которой оказался корпус – причем не бросил ни одного слова упрека в том, что виноват в этой прискорбной ситуации Лебедев. Тот слушал генерала не перебивая, когда же Каппель начал говорить о том, что в его частях обнаружены красные агитаторы, неожиданно взорвался;
– Генерал Каппель, вы получили приказ? – и, не ожидая ответа, отчеканил свинцовым голосом: – Завтра корпус в полном составе должен явиться в распоряжение командарма-три.
Не дожидаясь, что Каппель скажет в ответ, начальник Ставки повесил трубку.
Едва корпус Каппеля прибыл на фронт, как от командарма Сахарова поступил приказ передать кавалерийскую бригаду Нечаева и батарею Вырыпаева генералу Волкову. Каппель остался с красноармейцами, ждущими удобного случая, чтобы улизнуть с передовой, да с немногими стариками, идущими с ним еще с Волги.
И тем не менее Каппель воевал…
Маленькая деревенька на реке Белой несколько раз переходила из рук в руки. Донельзя измордованная, со спаленными хатами, испохабленная снарядами, она была еще жива.
Штабс-капитан Павлов с красными от бессонницы глазами, с повязкой на голове, сделанной из старого, прозрачного от ветхости полотенца, прикрываясь камнями, буграми дымящейся земли, полз вдоль залегшей цепи и считал, сколько у него осталось людей. Почти ничего – десятая часть от того, что было.
– Держитесь, ребята, – бормотал он хрипло, плюясь землей, попавшей в рот, поправляя повязку, сквозь которую проступила кровь, крупное пятно. Раз, два… шесть… двенадцать… двадцать пять… тридцать три… пятьдесят два… От батальона осталось совсем немного – восемьдесят два человека. Испачканных кровью и грязью, надсаженно хрипящих.
– Держитесь, – продолжал бормотать Павлов. Он не знал, что нужно говорить в таких случаях, какие существуют слова, и раз за разом тупо произносил одно и то же: – Держитесь!
Следом за Павловым полз прапорщик Ильин, прикрывая командира.
Огонь стих. Над разбитой деревушкой струились сизые вонючие дымы, растворялись в небе; за черной, перепаханной снарядами полосой земли поблескивала река.
Неожиданно за взгорбком, на котором вповалку будто бы лежали люди – срубленные снарядами сосны, послышался конский топот. Павлов невольно приподнял голову:
– Кого это несет к нам нелегкая?
Через минуту на взгорбок взлетел Каппель, легко спрыгнул с коня, кинул повод ординарцу. Не пригибаясь, в полный рост пошел вдоль лежащей цепи. Павлов поднялся, кинулся к генералу:
– Ваше превосходительство, все простреливается…
Каппель отмахнулся от этих слов, он будто их и не слышал.
– Ваше превосходительство! Стреляют…
Генерал продолжал неторопливо идти вдоль цепи солдат. Он говорил негромко:
– Сейчас будем наступать, братцы… Мы возьмем эту деревню, обязательно возьмем.
Прошел цепь до конца, вернулся, не замечая пуль, начавших роиться вокруг, расстегнул кобуру и произнес, по-прежнему не повышая голоса:
– Ну, братцы, с Богом! – выдернув пистолет, вскинул его над головой: – Вперед, братцы!
Ловко перемахнул он через воронку, затем – через лежавшие вповалку трупы – солдаты схватились в рукопашной и полегли все – и красные, и белые – и побежал.
Несколько мгновений Каппелю казалось, что бежит он один, никто за ним не поднялся, – но нет, вот сзади послышался чей-то хрип, потом кто-то закашлялся на бегу – цепь поднялась следом за генералом.
Бежали молча, хрипели, плевались на ходу, огибали воронки, валом накатывались на деревню. Деревня молчала. Красные, засевшие в ней – бойцы раскуроченной, размятой в боях дивизии, тоже измотанные, израненные, охрипшие, ослепшие от усталости и пота, заливавшего глаза, – ждали. Белых им надо было подпустить поближе, чтобы уж стрелять наверняка, а потом – бить.
Каппель бежал и ощущал на бегу, как в грудь ему целятся стволы винтовок, – если прозвучит команда «Пли!», то его насквозь просадит несколько пуль, – ему до боли, до крика хотелось увернуться от пуль, отпрыгнуть в сторону, но он продолжал бежать, никуда не сворачивая.
Сзади раздался громоздкий вздох, родивший в груди Каппеля изумление. Казалось, что это дышит сама земля. Израненная, изуродованная, печальная – ей непонятно, за что люди бьют друг друга, стараются уничтожить, неужели они совершенно лишены жалости; люди перестали жалеть людей…
