– Жаль, – с огорчением произнес Вырыпаев. – Самарских становится все меньше и меньше.
– Ладно, будь по-твоему, – сказал Каппель, – посылаем разведчиков. Хоть я и не склонен действовать по принципу «вдруг», но Синюкова жалко. Далеко его увезти не могли, он наверняка где-то здесь, на реке Белой. – Лицо у Каппеля неожиданно дернулось: генерал вспомнил совещание, которое проводил черным морозным утром в Кургане, тогда ни один командир на вопрос, верит ли он своим солдатам, не ответил «да». В то далекое утро у него впервые в жизни по хребту пополз неприятный холодок. Он пополз и сейчас. – Жаль Синюкова, – повторил генерал.
На следующий день батальон Павлова – вернее, те остатки людей, что еще находились в строю, – выбили красных из деревушки, где были взяты в плен Синюков и Трошин. Бой был коротким и жестоким. В плен захватили двести человек красноармейцев и двадцать семь пулеметов.
Подобрали и Митяя Алямина. Целые сутки он пролежал в куче убитых солдат и выполз к своим, когда те появились в селе.
Но этот успех был едва ли не единственным среди целой череды поражений – белые начали откатываться на восток. Генерал Лебедев потерял инициативу. Ставка Верховного правителя никак не могла свести концы с концами, собраться, образовать кулак, чтобы дать отпор. Белые терпели поражение за поражением – красные били так, что от противника только перья летели. Города переходили к красным, как костяшки на счетах: р-раз! – и город, который только что держали белые, перескакивал к красным, д-два! – и второй город оказывался у кого-нибудь из талантливых красных военачальников.
Генерал Лебедев, видя такое дело, лишь мослаки на пальцах кусал да часами простаивал перед оперативной картой – пытался сообразить, что надо делать.
Именно в это тяжелое время Каппель и подумал: почему бы не пройтись опустошающим рейдом по тылам красных?
Взять да посадить на коней тысячи две человек – из старой, еще самарской гвардии либо из тех, что еще старее – солдат и офицеров, которые ходили с ним в атаки в составе корниловских батальонов, досаждали немцам на Западном фронте, – и малость попартизанить. Точно так же, как красные партизанят в белых тылах.
Население на красной территории, насколько было известно Каппелю, недовольно политикой военного коммунизма, так что две тысячи сабель запросто могут превратиться в шесть тысяч – к ним обязательно примкнут опытные рубаки, которые ныне отсиживаются в красном тылу на печках.
Вырыпаев, преданный друг, идею генерала поддержал:
– Очень хорошая может получиться акция.
Слово «акция» тогда было модным.
Генерал же произнес грустно, тихо, словно говорил только для самого себя:
– Может быть, нам суждено погибнуть…
Он понимал, что партизанские рейды не панацея, которая поможет победить красных, но в том, что их нажим на фронте здорово ослабеет и белые перестанут пятиться, был уверен твердо. Красные будут вынуждены часть своих сил оттянуть для борьбы с летучим отрядом…
Словом, предложение это было дельным.
Лебедев ответил, по обыкновению, бестолково, и в словах его звучали нотки непозволительной иронии, уместной лишь в трактире: «Ставка не располагает такими ресурсами, чтобы рисковать двумя тысячами всадников».
Каппель с досадой бросил шифрограмму на стол:
– Дурак!
Позже инспектор артиллерии фронта генерал Прибылович признался Вырыпаеву, что главную роль в этом отказе сыграли личные мотивы: Лебедев завидовал Каппелю, не мог простить генералу не только его победы, а даже то, что Каппель вообще существует на белом свете.
Ах, эти дрязги, эти шуры-муры, интриги и толкотня под пыльным омским ковром! Уже гибелью пахло, а Лебедев все будто играл в игрушки, изображал из себя лощеного, нравящегося дамам чиновника. Для укрепления солдатского духа в окопах Лебедев послал на фронт генерала Дитерихса. Тот объехал армии Пепеляева, Лохвицкого, Сахарова и вернулся в Омск удрученный, черный, как туча.
Будучи человеком честным, он не стал ничего скрывать и доложил Верховному правителю все как есть.
– Ни Пепеляев, ни Лохвицкий, ни Сахаров сдержать красных не смогут, – сказал он и, понимая, что адмирал ждал от него совсем других вестей, виновато понурил голову.
Лебедев, находившийся в кабинете адмирала, театрально заломил руки и прошептал совершенно не слышно, без всякого звука – просто «поработал губами»:
– Вы убили Александра Васильевича!
Адмирал помрачнел, насупился, спросил, нервно дернув левой щекой:
– Что предлагаете делать?
– Эвакуировать Ставку на восток.
– Дайте мне день на размышления, – попросил Колчак, – я подумаю.
Вечером того же дня в Омске появился командующий Третьей армией Сахаров, старый генерал.
– Омск нельзя ни в коем случае оставлять, – заявил он Верховному правителю, время от времени смахивая большими красными пальцами с глаз мелкие мутные слезки, – надо защищаться. Собраться в кулак, вот в такой вот, – он показал Колчаку потный багровый кулак – в помещении было душно, – и звездануть им красным между глаз… Чтобы искры посыпались далеко-далеко…
Идея Колчаку понравилась.
