Вздох усилился, и неожиданно за спиной Каппеля грянуло хриплое, протяжное, перебиваемое стуком сапог о землю «Ура-а!». Вначале крик был слабеньким, едва звучал, но потом усилился, окреп, стал звучать мощно.
Из деревни грохнул залп. Несколько пуль просвистели над головой генерала, одна сбила фуражку, но он не остановился, чтобы поднять ее – это все потом, потом, лишь взмахнул пистолетом и побежал дальше.
Через двадцать минут деревня была взята, В плен попали и полсотни красноармейцев в изодранной одежде.
Каппель построил их, прошел вдоль неровной шеренги.
– Вы молодцы, – произнес он спокойно и хмуро. – Вы великолепно дрались. – Генерал стряхнул с головы несколько приставших комочков земли. – Раньше я таких солдат отпускал домой, полагая, что негоже русским людям сходиться в смертельной схватке с русскими людьми, но сейчас не могу. Простите меня.
Было тихо. От остатков сгоревшего дома несло вонькой гарью.
Запыхавшийся ординарец принес генералу фуражку. Верх, самый край, был продырявлен пулей.
Генерал взял фуражку в руки, вогнал в дырку палец.
– Крупный калибр! – усмехнулся он и натянул фуражку на голову и неожиданно услышал за своей спиной:
– Петька-а?.. Осмолов? Это ты? – голос раздался из шеренги красных. Шеренга шевельнулась и затихла.
– Я, – послышался неуверенный отклик.
– Эх, Петька… Вот так встреча! Помнишь, как в детстве в барский сад за яблоками лазили?
– Помню.
Такого братания красных с белыми Каппель побаивался. От этих объятий можно было ожидать чего угодно. Генерал резко повернулся, смерил взглядом невысокого, заляпанного грязью юношу, стоявшего в шеренге белогвардейцев, затем оглядел такого же невысокого, как две капли воды похожего на своего приятеля, паренька, переминающегося с ноги на ногу в неровной цепи красных.
И красноармеец, и его односельчанин невольно вытянулись.
Каппель скомандовал ординарцу:
– Коня!
Тот подвел коня. Каппель легко, словно не было ни трудной атаки, ни разговора с пленными, который для него был тяжелее атаки, вскочил в седло и шлепнул коня ладонью по крупу. Тот с места взял галопом и в несколько секунд вынес генерала на взгорбок, заваленный недавно срубленными, остро пахнущими смолой соснами.
Батальон, которым командовал Трошин-два – Егор – родной брат погибшего Евгения Трошина, как две капли воды похожий на него, с такими же пушкинскими баками – держал оборону в пятнадцати километрах от села, которое только что взяли остатки батальона Павлова. Место было неудачное, низинное, простреливалось с двух сторон. Фланги капитану надо было усилить, но усиливать их было нечем – людей не хватало.
Пушкинские баки у Трошина обвисли уныло, сам он обвял, постарел, лицо после контузии дергалось, однако батальон свой капитан не покидал, прикладывал к глазам какую-то грязную тряпицу, сипел дыряво и продолжал командовать солдатами.
Высоту, на которой у красных стояли пулеметы, надо было взять во что бы то ни стало, иначе «максимы» выкосят без остатка всех людей, что еще имелись у капитана.
И другое тревожило капитана: в батальоне у него активно работали большевистские агитаторы, несколько человек. Это Трошин-два знал точно – доложили проверенные люди, только вот все попытки обнаружить агитаторов оканчивались неудачей. Батальон не выдавал их.
Трошина это коробило, он матерился, хотя по натуре был человеком незлобивым и до фронта мата не знал совсем – совершенно не умел материться, – захватывал в кулак горсть земли и давил, давил, давил ее, словно хотел выжать сок. И сок этот наверняка будет иметь красный цвет – это Трошин знал точно.
Из солдат своих, перекрашенных в белый цвет – бывших красных, Трошин выбрал проворного цепкого Юрченко, хорошо знавшего штаб Тухачевского. Юрченко верой и правдой служил красному командарму, сопровождал Машу Игнатьеву в ее «продуктовых» поездках, но потом оплошал и угодил в плен, стал теперь служить верой и правдой белым. Так, во всяком случае, казалось Трошину.
Вечером, в сизом задымленном сумраке в деревню прискакал полковник Синюков, пронесся низами мимо заскорузлых старых домов, слепо пяливших на него крохотные окна, чуть не угодил под пулеметную очередь. Слава богу, она прошла в нескольких сантиметрах выше головы, полковник лишь почувствовал опасный жар ее и спрыгнул с коня около землянки, которую занимал командир батальона.
Следом принесся конь с упавшим поводом, без всадника.
– Николай Сергеевич, а где же ординарец? – удивленно спросил Трошин.
– Убило по дороге. Это его конь. Поймайте, привяжите. Не то попадет под шальную пулю… Жалко будет.
Коня поймали, завели за стену баньки, куда не доставали пули, повод привязали к скобе, вбитой в бревно.
– Хорошо научились красные воевать, – похвалил Синюков противника, отер платком лоб, – раньше они были менее напористыми.
Трошин молчал: это он знал не хуже полковника.
– Надо выбивать красных с этой выгодной позиции, с высоты, – сказал Синюков, – иначе они весь батальон выкосят.
– Силы нужны, Николай Сергеевич, – прохрипел Трошин, – а сил нету. Выдохлись.
