Минут через десять Павлов возник вновь – внезапно вытаял из темноты, прошел несколько метров рядом с телегой, держась за неровный, оглаженный до лаковой скользости край, и Варя невольно подумала, что с этим человеком она чувствует себя много спокойнее: от него исходят какие-то успокаивающие теплые токи, с ним не страшно. Подумав так, она неожиданно для себя благодарно улыбнулась.
– Варюша, у вас оружие есть? – спросил Павлов.
– Нет, а зачем мне оно?
– Ну, как сказать… Мы идем в бой, а в бою всякое бывает.
– Да я и стрелять не умею.
– Стрелять я вас научу. Это несложно. – Поручик протянул ей небольшой дамский браунинг, украшенный резными деревянными щечками. – Вот, я для вас в Казани присмотрел.
– Право, мне неловко, поручик…
– Варюша, это война, а на войне все ловко, поверьте мне. Держите, держите… Он, правда, без кобуры, но такие браунинги в кобуре не носят – только в сумочке либо в кармане. Держите!
Варя с опаской взяла браунинг.
– Сейчас нет. Стоит на предохранителе.
Некоторое время Павлов молча шел рядом. Варя повертела браунинг в руках:
– А как он снимается с предохранителя?
– Очень просто. Видите слева лапку-рычажок? Вон он, – Павлов пальцем показал на рычажок, – его надо сдвинуть вниз… И все – можно стрелять.
– Удобно. Лапку эту сподручно сдвигать большим пальцем. Не надо пистолет вертеть туда-сюда. Очень удобно…
– Это специально так сделано, Варюша. Чтобы не терять время. А это – семечки к вашему оружию. – Павлов ссыпал ей в ладонь горсть мелких тяжелых патронов. – Кончатся эти – добудем еще.
Варя благодарно тряхнула головой – как девчонка, которой первый раз в жизни разрешили сходить на бал, проводимый двумя гимназиями вместе, мужской и женской. А ведь поручик прав – в жизни действительно все может случиться.
– Спасибо, господин поручик, – благодарно произнесла она.
– Меня зовут Сашей.
– Спасибо, Александр Александрович!
– Й-эх! – Павлов удрученно помотал головой. – Вы меня, Варюша, еще «вашим благородием», как дед Еропкин, обзовите. Для полноты картины.
Варя тоненько, серебристо рассмеялась – будто колокольчик встряхнул ночное пространство. У Павлова от этого смеха сладко сжалось сердце, к горлу подполз комок. Так бывало с ним в детстве, когда он от смущения не мог говорить, что-то закупоривало горло – так это произошло и сейчас.
– Спасибо, ваше благородие, – сказала со смехом Варя, и поручик, оттолкнувшись рукой от края телеги, вновь растворился в ночи.
– У их благородия – целая рота, забот по макушку: двести пятьдесят голов, двести пятьдесят пар ушей, – рассудительно проговорил старик Еропкин, – двести пятьдесят ртов. На каждый роток, если все заговорят разом, не накинешь платок. А голоса есть разные, барышня, так что вы, барышня, не обращайте внимания на ротного командира и не обижайтесь на него. Он – человек исключительный.
Дед так и сказал: «Человек исключительный».
Колыхалось небо над людьми; подрагивала земля под ногами, на горизонте, гася звезды, полыхали яркие зарницы – предвестники жаркой осени. Длинная пешая колонна продолжала двигаться на восток. Кавалерия – два эскадрона – прошла стороной, чтобы не дразнить пехоту, да и задача у эскадронов в случае стычки была совсем иной, чем у пехоты.
Ночью стороной обогнули два села – разведка, проверившая их, доложила, что красных нет. «Одни только собаки, но лютуют они так, так лают, что из дома начинают выскакивать бабы с топорами», – доложил командир разведки, и после его доклада села решили не тревожить. К утру вышли к третьему селу, вольно раскинувшемуся среди полей, с избами, крытыми почерневшей соломой, посреди села стояло несколько домов побогаче. В центре их – церковь с нарядной, словно игрушечной, маковкой, невольно притягивающей к себе взоры.
Разведчики приволокли из села часового – испуганного паренька с водянистыми глазами и жидкими волосами, прилипшими ко лбу. Посмеиваясь в кулак, разведчики доложили, что вытащили парня из-под коровы – пытался надоить в котелок молока. Парень, досадуя о промашке, размазывал ладонями слезы по щекам.
– Не бойся, родимый, – сказал ему полковник Синюков. – Чего плачешь-то?
– Как чего? Меня расстреляют…
– Кому ты нужен, чтоб тебя расстреливать? – осадил его полковник. – Расскажи лучше, что и кто в селе, да вали отсюда на все четыре стороны. К бабке своей на печку.
Парень, уверовав наконец-то, что его отпустят, перестал утирать слезы. Оказалось, что в селе этом уже трое суток стоит красный полк, командир полка ранен, лечится у местного фельдшера – дом эскулапа находится в центре деревни, около церкви, отличительная примета – новенькая железная крыша, еще не успевшая потускнеть, когда светит солнце, то крыша сияет так, что слезы из глаз катятся ручьем, смотреть невозможно, – с командиром полка в доме адъютант и трое красноармейцев.
– Очень хорошо, – удовлетворенно произнес Синюков и дал команду начинать атаку.
– А я? – дрожа всем телом и смаргивая с глаз слезы, спросил пленный.
– А ты иди домой, как я и обещал, – сказал Синюков, – топай на все четыре стороны.
