Кстати, каппелевцы в восемнадцатом году с пленными не расправлялись, лишь отнимали у них винтовки и отправляли домой.
Отряд тем временем цепью вошел в сонное село – стоял тот самый сладкий рассветный час, когда у спящего человека можно над ухом жахнуть из пушки, и он не откроет глаз. Сон в этот час бывает сладок и глубок.
Беспрепятственно дошли до середины села, до самой церкви и дома фельдшера, украшенного новой крышей, где остановился раненый командир красного полка, взяли дом в кольцо, и в это время с треском распахнулось окно. Стекло, блеснув, нырнуло в куст георгинов, и на подоконнике показался круто обрубленный ствол пулемета, следом выглянул человек в нижней рубахе, с головой, перевязанной бинтами.
Это и был командир красного полка.
– Сволочи! – звонко выкрикнул он. – Не возьмете!
Воздух всколыхнулся, в него влипли серые куски дыма, который вместе со свинцом выплюнул из своего горла пулемет; раненый командир повел стволом в сторону – посреди улицы остались лежать сразу несколько каппелевцев.
Тотчас в разных концах села застучали выстрелы. Синюков обеспокоенно прислушался к ним – он послал в обход села роту Павлова, чтобы та «закупорила горшок крышкой» – перекрыла выезд, поставил на дороге пару пулеметов.
Успел поручик захлопнуть «крышку» или нет? Синюков прижался спиной к плетню. В руке он держал наган – пора отбиваться от дезертиров «люськой» прошла, наган – интеллигентное оружие настоящего офицера; рядом с Синюковым находились два порученца, держались подле полковника, словно тени.
– Ну что, успел Павлов или нет? – спросил полковник у порученцев, обращаясь к обоим сразу.
– Успел, – уверенно ответил один.
Второй вытянул голову, вслушался в стрельбу, раздающуюся в противоположном углу села.
– Похоже, успел, – сказал он.
– Похоже, похоже, – передразнил его полковник, – мне нужен определенный ответ, без «кабысь» да «кубысь» – либо «да», либо «нет». Одно из двух… Уважаю людей, которые говорят либо «да», либо «нет».
– Успел.
Полковник удовлетворенно кивнул.
– А этот-то, этот… Из пулемета садит, будто шубу шьет. – Прислушавшись к непрерывному пулеметному стуку, полковник поморщился, у него нервно задергалась щека. – Лучше бы в плен сдался – жив бы остался… Мы бы его отпустили.
– Уже не останется. Он человек шесть наших положил.
– Еще бы не положить, коли мы к нему полезли с распахнутыми ртами, как к мамке за кашей.
– Живым этого пулеметчика, ваше высокородие, мужики уже не выпустят. Не получится.
Полковник скосил глаза на порученца. Старый, уже немало повоевавший, с седыми висками и темным усталым лицом, темнота в подглазьях сгустилась, набрякла пороховой копотью, словно порученец побывал на пожаре.
Красного командира отвлекли винтовочным огнем – начали бить по дому так плотно, что он не мог даже высунуть голову из окна; один из солдат – ловкий, жиглявый, как речной вьюн, под прикрытием кустов подполз поближе к дому и швырнул в окно гранату.
Рвануло так, что над фельдшерским домом даже приподнялась крыша, из-под вывернутого, с согнутыми листами железа угла вымахнуло пламя, тугой паровозной струей хлобыстнул дым, а с кирпичной трубы слетел кокошник. В окно, выламывая раму, вылетел пулемет.
Красный командир, посеченный мелкими осколками, с окровавленным лицом, приподнялся и лег на подоконник, безжизненно свесив руки.
– Все, готов, – констатировал Синюков. – Отстрелялся.
Словно поняв, что сопротивляться бесполезно, красные начали сдаваться.
Несколько человек на конях, перемахивая через плетни и вытаптывая огороды, ушли в задернутую туманом утреннюю лощину, из нее – в недалекий лесок, из леска, смяв случайно оказавшуюся на их пути разведку, прорвались к тракту.
– Все, быть незамеченными больше не удастся, – сказал Синюков.
– Что делать с пленными? – спросил у него Павлов.
– Оружие отобрать, пленных отпустить.
– Есть отпустить пленных! – внезапно повеселев, Павлов четко, как на параде, отдавая честь вышестоящему командиру, приложил руку к фуражке.
Синюков подозрительно сощурился.
– С чего это вы, поручик, таким веселым стали?
– Да я пленных уже отпустил. Отобрал винтовки, посдирал с них ремни вместе с патронташами и велел держать направление в сторону горизонта.
До двух часов дня был объявлен отдых.
Опытный старик Строльман оказался прав – он шкурой своей почувствовал опасность, это чутье было выработано у него годами, всей предыдущей жизнью.
Ольгу Сергеевну он предупреждал недаром.
В городе все чаще и чаще звучало имя Каппеля. Газеты писали: «Каппель вероломно напал на Свияжск», «Каппель лютует в Ставрополе-Волжском», «Маленький Наполеон, вскормленный царским генштабом и антантой (слова «генштаб» и «антанта» в заметке, напечатанной в газете, начинались со строчных букв), решил совершить победоносный поход на Москву. Грудью встанем на защиту Всероссийской столицы!»
