Внизу, на площади, грохнул выстрел, за ним другой. Началось.
– Живо! – повторил приказание Павлов.
Горец с простреленной рукой застонал, зашевелился на койке, приходя в себя.
– Ты можешь оставить ремень в штанах, – разрешил ему Павлов, – с тебя хватит.
Горец со стоном вдавил голову в подушку.
– Дерьмо! – просипел он сквозь зубы.
– Сам виноват, не надо было дергаться. – Павлов отпрянул назад, скрываясь за косяком окна, высунул в проем ствол пулемета и дал длинную очередь – на площади только пылевые вихри взвились.
Бежавшие люди попадали на землю – кого-то зацепила пуля, кто-то упал из страха быть зацепленным.
– А ну, бросайте свои винтовки, – прокричал Павлов, высунувшись в окно. – Хватит! Навоевались!
Было слышно, как внизу кто-то со стоном и тоской выматерился.
– Все, война для вас закончилась, – объявил поручик. – Бросайте винтовки и топайте домой, кур с поросятами кормить. – Павлов провел стволом «люиса» по лежащим людям, но на спуск не надавил. – Бросайте винтовки, кому сказал! Сейчас опять стрелять буду!
Послышалось жестяное, какое-то совсем уж мирное бряканье – это люди отшвыривали в сторону винтовки.
– А теперь – по-пластунски – к двери москательной лавки. Не бойтесь испачкать руки пылью… Грязь – не сало. Вперед! – поручик с интересом посмотрел, как поползли к лавке красноармейцы, одобрил их действия: – Молодцы! А винтовочки пусть останутся. Придут оружейники – подберут.
Лишь двое остались лежать на месте: один загребал пальцами землю, впивался ногтями в теплую плоть, стараясь захватить ее побольше, но из тщетных попыток ничего не получалось; второй, просеченный очередью из «люськи», лежал без движения – он умер мгновенно. Поручику сделалось жаль этого человека – ведь для чего-то он был создан Всевышним, получил свое предназначение и вдруг попал под пулю… Не по своей воле, впрочем, наверняка из мобилизованных. И красные, и белые сейчас стараются мобилизовать солдат в свои армии, только последние делают это неряшливо, абы как, вяло. Красные же – напористо, с угрозами, случается, что кое-кого из сопротивляющихся и к стенке ставят…
– Эх, мужики, – произнес поручик и умолк, скосил глаза в сторону: справляются ли со штабистами два его напарника?
Напарники – Митрошенко и Демкин – справлялись неплохо, держали под прицелом винтовок всех, кто находился в комнате. Павлов одобрительно кивнул, вновь выглянул в окно.
Если говорить о мобилизации, то по России даже слух пронесся, что Троцкий якобы собирается мобилизовать на Урале три новых корпуса и двинуться с ними в Индию – делать там революцию… Хотя до Индии он вряд ли дотопает – подметок на сапогах не хватит.
За домами, примыкающими к площади, раздалась частая стрельба, затем прогремела пулеметная очередь. Павлов ждал. Если матросы – знатные бомбисты протрезвеют, то будет большая свара. Но матросы, судя по всему, не очухались – слишком хорошо нагрузились вчера…
По площади пронесся ветер, высоким клубом взбил пыль, засыпал ею лежащих людей. Павлов продолжал ждать.
Наконец на площадь выскочили несколько конников, впереди – полковник Синюков. Павлов призывно махнул ему рукой, Синюков знак заметил, махнул ответно.
Город взяли почти без потерь – были убиты только два батарейца из артиллерийской команды Вырыпаева, по недоразумению оказавшихся в рядах атакующих. Они не должны были там быть… Павлов отер пот со лба, скомандовал:
– Митрошенко, Демкин, выводите пленных на площадь.
Демкин встал у двери, держа штабную комнату под мушкой, Митрошенко начал сгонять людей с кроватей.
– Ракоеды! Ленивые же вы! – добродушно посмеивался он под нос. – Бабы скоро будут уж по второму разу доить коров, а вы все на койках нежитесь!
Последним он поднял раненого, трясущегося, с мукой и злостью, застывшими в глазах, небритого кавказца – волосы у таких людей растут на лице даже не по часам, а по минутам, особенно если над человеком нависнет какая-нибудь опасность. Кавказец приподнялся, протянул Митрошенко простреленную руку, из которой сочилась кровь:
– Что вы здэлали, э! Будьте вы прокляты!
– Это ты будь проклят, – грубо, на «ты», внезапно зазвеневшим голосом проговорил поручик. Он не отрывал взгляда от окна – ведь мало ли что может неожиданно произойти, вдруг откуда-нибудь вынесутся анархисты, поэтому и не отходил от пулемета. – Что тебя, барана небритого, принесло сюда? Сидел бы у себя на Кавказе, выращивал бы виноград и давил босыми ногами, разливал бы сладкое вино, радовал людей… А ты забрался в чужой огород да еще и за револьвер схватился. Вот и страдай теперь. Комиссар небось?
– Комиссар. – Кавказец хмыкнул. – Разевай рот шире. Комиссара вам не поймать.
– Как фамилия вашего комиссара?
– Спроси у него!
– А твоя фамилия?
– Казыдоев.
Кавказец застонал, ощупал здоровой рукой край кровати, словно искал место понадежнее, на которое можно опереться; пальцы его скользнули под тощий, набитый истершимся, ставшим трухой, сеном матрас, и Казыдоев быстрым, ловким движением выдернул из-под него небольшой браунинг, такой же, как у Вари Дудко.
