Комуч упрямо выступал против дисциплины в армии – один в один повторял шаги Керенского, сочинившего в свое время преступную «Декларацию прав солдата», в результате чего едва ли не десяток тысяч честных офицеров, выступавших против разложения армии, был поднят на штыки. Погоны в армии Комуч упразднил, следом упразднил дисциплину – а как быть без погон и дисциплины в армии? Отдавать честь старшему теперь совсем не требовалось, командир не имел права наказать провинившегося солдата… И самое худшее – Комуч добивался коллективного командования в армии.
Чего же хочет Комуч? Чтобы Каппель, допустим, объявил о наступлении, а его напарник, какой-нибудь Фортунатов или Брушвит, тут же отменил этот приказ и предложил солдатам вместо наступления ехать на ярмарку либо разжигать костры и готовить кулеш? Естественно, солдату милее трескать жирный кулеш, сидя у огонька, чем мять ноги в трудном походе.
Каппель подумал о том, что надо бы издать приказ, запрещающий появление в его частях агитаторов и чиновников из Самарыского правительства. Если такой приказ будет издан, то жить станет спокойнее. Но издавать такой приказ было нельзя.
Ночью каппелевцы совершили еще один бросок и в предрассветной тиши окружили сонный неряшливый городок, глядящий окнами в медлительную, полную раков речку. Был рачий сезон, и вдоль всего берега стояли раколовки; около них, несмотря на серую прохладную рань, прыгали несколько босоногих красноармейцев: визжали восторженно, выгребая из очередной плетушки клешнястых усачей.
Разведка быстро повязала горластых добытчиков – красноармейцы и пикнуть не успели, как уже сидели в кустах с заломленными назад руками и кляпами не менее капустной кочерыжки, всаженными в рот.
– Ну-с, господа краснорожие, расскажите нам, белорылым, что творится в этом славном городке? – потребовал поручик Павлов, командовавший разведкой. – Кто будет говорить первым? Ты? – он ткнул пальцем в пожилого, обросшего седой щетиной красноармейца, испуганно таращившего на него глаза. – Нет, ты говорить неспособен… Может, ты? – Павлов ткнул во второго красноармейца, чернявого, с длинным севрюжьим носом, на кончике которого висела мутная простудная капля. Поморщился недовольно: – Больно уж ты соплив. Подарить тебе носовой платок, что ли? Может, ты чего-нибудь расскажешь? – поручик взялся пальцами за пуговицу, плохо пришитую к гимнастерке третьего красноармейца, оторвал ее и укоризненно покачал головой: – Ай-ай-ай! Ты говорить не достоин. – Он развернулся, двинулся в обратном направлении, выдернул кляп изо рта у длинноносого красноармейца: – Говори!
– А чего говорить, господин хороший? – не оробел тот. – Спрашивай.
– Много вас тут, краснюков, сидит по теплым углам?
– Человек триста.
– Артиллерия есть?
– Три легких пушки. Без снарядов. У анархистов пушки тоже есть. Две, кажись. Также без снарядов. – Длинноносый старался говорить спокойно, с достоинством, но мелкая дрожь, то возникавшая в его голосе, то исчезавшая, выдавала его: боится длинноносый за свою жизнь.
Павлов удивленно приподнял бровь:
– Что, у вас тут еще и анархисты водятся?
– Да, Матросы с Балтики. Целый отряд.
– Балтийцы – значит разложенцы, – с усмешкой проговорил Павлов, – агитаторы, которым надо отрезать все, что растет ниже пояса, и скормить собакам. Вооружены матросы здорово?
– На поясах висят бомбы. По две штуки у каждого.
– Бомбы – это отличительный знак каждого монархиста, – удовлетворенно произнес Павлов. – Нам эти бомбы здорово пригодятся. – Поручик приподнялся над кустом, огляделся. – А где, говоришь, командиры ночуют?
– Тот, который «анархия – мать порядка» – у купца первой гильдии Елистратова. Самый богатый дом в городе. Наш командир товарищ Юхновский – у священника.
– Красный командир – и у попа? – неверяще произнес Павлов.
– Да, – подтвердил длинноносый. – Товарищ Юхновский – из бывших семинаристов, так что это дело ему очень даже знакомо.
– Чудеса, – Павлов покрутил головой, засмеялся, в следующий миг сделался строгим, – выходит, у большевиков так же, как и у нас, всякой твари по паре имеется. – Он поманил к себе Дремова: – Давай-ка ижевец, с докладом к полковнику. На словах ему расскажешь, что видел, что слышал, а я ему еще маленькую записочку нарисую.
– А вы… без меня?..
– Мы здесь, в засаде останемся, будем ждать начала атаки. Как только атака начнется, поднимемся, ударим изнутри.
– Жаль, пулемета нету, – оценивающе сощурив глаза, произнес Дремов; он по обстоятельной своей, рабочей натуре прикидывал, что же может быть дальше, и прикидкой остался доволен. – С пулеметом тут можно много чего накрошить.
– Кто же ходит в разведку с пулеметом, Дремов? – поручик расправил на коленке листок бумаги, подложил под него обломок доски, валявшийся под ногами, торопливо набросал несколько слов, сложил записку вчетверо. – Это передай Синюкову.
– М-да, пулемет бы, – озабоченно крякнул Дремов, он продолжал гнуть свое, упрямый был человек, – совсем другой сложился бы разговор.
