По гудкам ижевские и воткинские работяги, среди которых не последним человеком был Дремов, заполняли линии окопов, по заводским гудкам шли и в атаку.
Дремов уже несколько ночей подряд спал урывками – час-два в сутки. Лицо его от бессонницы сделалось черным, глаза провалились – маска мертвого человека. Он должен был давным-давно согнуться, рухнуть, будто подрубленное дерево, но Дремов стоял на ногах, в глубоко запавших глазах его загорались и тут же гасли, делались невидимыми некие упрямые свечечки. Напарником у него был кузнец Алямкин – рослый, под два метра человек в маленьких, с близко посаженными стеклами очочках, с пудовыми кулаками; когда под руками ничего не оказывалось, Алямкин дрался кулаками – крушил ими все подряд, как двумя кувалдами.
Алямкин считал себя коммунистом – он прочитал всего Маркса, фундаментальный труд его, «Капитал», цитировал наизусть, а вот большевиков Алямкин не любил, Ленина не признавал, называл его картавым треплом… Вот такой это был человек, Митяй Алямкин.
– Ну что, выдюжим мы или нет? – спрашивал он у Дремова, и голос его выжидательно вздрагивал, по потному круглому лицу пробегала тень, глаза за крохотными стеклами делались беспомощными. – Погонят нас отсюда или нет?
– Если бы я знал, Митяй, – лицо у Дремова было тусклым, страшным, Алямкин всякий раз, когда видел это лицо, вздрагивал, – уж слишком большая силища против нас прет – целая армия. Ар-ми-я. – Дремов в назидательном жесте поднимал указательный палец.
Дремов знал, что говорил: для того, чтобы плотно обложить Ижевск и Воткинск, была специально создана Вторая армия Шорина, солдатскую повинность в ней, так же как и в ижевских и воткинских дружинах, несли работяги – жители Пензы, Казани, Свияжска.
Одни работяги – рукастые, с отбитыми пальцами, с вечной масляной грязью, застывшей под ногтями, были молотом, другие – такие же работяги – были наковальней. В общем, из искры разгорелось пламя, и не щадило это пламя никого – ни своих, ни чужих.
– Разведчиков за окопы не посылал? – спросил Алямкин.
– Посылал. Недавно вернулись.
– И что?
Дремов пошевелил черными, в сухих скрутках кожи губами, болезненно дернул щекой:
– Враг близок.
Разговор происходил в заводском цехе, на патронной линии, налаженной еще четыре года назад, в туманном сентябре четырнадцатого года, когда царь Николай Александрович объявил в России всеобщую мобилизацию. Грохотало два станка – завод не останавливался, часть рабочих не покидала линию ни днем, ни ночью – дружинам нужны были патроны.
Конечно, им вряд ли удастся устоять против такого напора – это Дремов понимал хорошо, но держаться они будут до последнего, и если этот неведомый Шорин считает, что возьмет Ижевск и Воткинск с нескольких чихов, то он глубоко ошибается.
Алямкин неожиданно вытянул шею, прислушался. Дремов тоже настороженно поднял голову.
– Чего, Митяй?
– Вроде бы, заводской ревун включили… Слышишь?
– У меня в ушах давно уже все ревет, ничего не различаю. Да и в цеху грохот.
Заводской гудок-ревун – это сигнал тревоги.
Через минуту оба этих степенных мужика, Дремов и Алямкин, тяжело дыша, неслись к боевым позициям, к окопам, где находились их товарищи.
На ижевцев наступал красный мусульманский полк.
Неподалеку от окопов находилась приземистая, наполовину вросшая в глиняный взгорбок старая избушка, в которой хранились бочки из-под машинного масла, в избушку эту с воем врезался снаряд. Дремов и Алямкин проворно шлепнулись на землю, прикрыли головы руками. Избушку разнесло по бревнышку – они лишь покатились в разные стороны, полетели щепки, черная обвязка, матицы, исковерканная железная тара. Над людьми с воем пронеслась дырявая металлическая бочка, врезалась в станину железнодорожной платформы, пригнанной на завод для ремонта. Дремов, лежа, перекрестился – он был верующим человеком.
Алямкин же выругался:
– Вот идолы кривоногие!
Они поднялись, побежали дальше, к окопам, на участившийся винтовочный стук.
На рабочие окопы продолжал наступать красный мусульманский полк.
К вечеру от этого полка не осталось ничего – даже полевой кухни, обслуживавшей комендантскую роту и штаб полка. Кухня с весело чадившей узенькой черной трубой неожиданно вырвалась вперед, к самим окопам ижевцев и была захвачена вместе с поваром и содержимым котла. Полк был разбит наголову.
Дремов сидел в окопе на поставленном на попа патронном ящике, свесив между коленями тяжелые, гудящие от боли и усталости руки. Изредка он поднимал голову, упирался взглядом в неровно оплывшую стенку окопа и вновь засыпал с открытыми глазами. Голова его тут же опускалась сама по себе.
Алямкин по-крабьи, боком, обходя спящих в окопе людей, подобрался к нему, сел рядом – около Дремова валялось несколько патронных ящиков, на них было удобно сидеть, – хотел было потрясти товарища за рукав, но не стал, пожалел – слишком тот измотался, пусть поклюет малость носом.
Когда Дремов вновь поднял голову и скользнул мутным взглядом по стенке окопа, Алямкин позвал его:
– Слышь, Дремов!
– Ну! – отозвался тот, с трудом разлепив сухие, спекшиеся в неровную твердую линию губы.
