– Подавай команду, – прошептал Алямкин; тихий смятый шепот его прозвучал громко, будто крик, был услышан многими, как многие услышали и ответ Дремова:
– Рано еще. Надо подпустить их поближе.
Одним из наступающих полков командовал сосед поручика Павлова по Елецкому имению – Михаил Федяинов, решительный, статный, с волевым лицом, неплохо умеющий воевать. Фронт германский он, как и его сосед, прошел недаром – бил немцев там успешно – впрочем, как и немцы били его, – умел наступать и отступать, хотя выше командира роты на войне он не поднялся. Собственно, как и поручик Павлов.
Дремов, покусывая ус, приложился к винтовке и взял на мушку знаменосца, прошептал едва приметно:
– Приготовиться!
Алямкин продублировал команду, пустил ее по цепи:
– Приготовиться…
– Пли! – скомандовал Дремов.
– Пли!
В то же мгновение взорвался, раскалываясь на куски, воздух, потом взорвался еще раз…
Бой, то затихая, сходя на нет, то усиливаясь, громыхая, шел несколько суток.
Противостоять силе, навалившейся на Ижевск и Воткинск, рабочие дружины не смогли.
Вскоре по коридору, который удерживали ижевцы, на восток покатились телеги. На скарбе гнездились бабы, старики со старухами, лица – заплаканные, плоские, глаза – изожженные. Кое-кто вез в телегах мебель – то, что подороже, что было нажито непосильным трудом – шкафчики с хрустальными стеклами, кресла с резными спинками, на одном из возков стоял даже письменный стол, притянутый пеньковой веревкой к бортам телеги, чтобы не свалился. Дремов, черный, безголосый, безглазый, превратившийся в кость – на исхудалом темном лице белели только пшеничные усы, – поморщился, выдохнул запаренно:
– А мебель зачем? Все равно ее выбрасывать придется… А? Лошадям только нагрузка ненужная, из-за этих буржуйских приляндрясов ноги себе побьют… Тьфу!
Но заставить кого-либо бросить нажитое, кресло с резной спинкой или некий атласный трон с золочеными по-царски подлокотниками было невозможно – бабы немедленно поднимали вой… Дремов в конце концов махнул рукой: пусть едут!
Среди повозок затерялась и телега старика Еропкина – дед также занял место в длинной череде подвод. Вскоре начали свой отход и рабочие дружины.
Наступили холода.
И Каппель со своим отрядом, и рабочие дружины двигались на восток, к Уралу, хотя конечной точкой отступления был не Урал – была Сибирь, где к этой поре сосредоточилось мощное войско.
Многие теоретики потом – когда уже все утихло и прошло немало лет – пришли к выводу, что именно Каппель со своими товарищами дал возможность сформироваться большой воинской силе, которую вскоре возглавил Колчак.
Если бы не Каппель, красные задавили бы белогвардейское движение в Сибири в самом зародыше, ничего бы там не было – глядишь, и судьба Колчака, героя японской кампании и Великой войны, сложилась бы иначе, и имя его не было бы замарано политикой. Но получилось так, как получилось. Как всегда, в общем.
Двадцать второго сентября 1918 года объединенные силы красных начали операцию по захвату Самары. С севера наступала Первая армия, с запада – Пятая, с юга – Четвертая. Удержать Самару было невозможно.
Седьмого октября Самара пала. Еще раньше – третьего октября – пала Сызрань.
На Волге остались огромные склады, которые здорово пригодились бы любому-войску, но нет – руководители Комуча сидели на них, как на золотых яйцах – никому не отдали. Одного только сукна на складах осталось на пять миллионов рублей золотом – не керенками, которыми устилали дороги и, посмеиваясь, вешали на гвоздь в нужниках, а именно – золотом. Что уж говорить о машинах, об инженерном оборудовании, винтовках и патронах – этого добра на складах также оставалось полным-полно.
Волга для белых оказалась безвозвратно утраченной – больше сюда они не вернулись.
Ижевск, в котором еще долго шли бои – отчаянные перестрелки все вспыхивали прямо на улицах, – окончательно пал седьмого ноября.
Перестал существовать коридор, по которому уходили беженцы, – его перерезали. Прорывались заводчане в сторону Уральских гор с отчаянным боем. Прорвались не все.
В задымленном, обугленном от боев городе были в первый же день расстреляны восемьсот человек.
Начинался новый этап борьбы за землю Российскую. Кто победит – красные или белые – непонятно. У тех и других была своя правда, и они за эту правду дрались.
Никто не видел, чтобы Каппель когда-нибудь прикреплял к мундиру ордена: носил он только знаки Николаевского кавалерийского училища и Академии Генерального штаба, а также георгиевскую ленточку, указывающую на то, что Каппель награжден орденом Святого Георгия, и все.
Когда у него спросили, почему он не носит наград, Каппель ответил суховато и очень просто:
– Я воюю не за ордена.
На фронте же Каппель не носил и серебряных знаков, словно считая их принадлежностью некой прошлой жизни, оставшейся далеко позади, – той самой жизни, которая никогда уже не вернется.
