Раньше уборка у нас превращалась в целый ритуал. На неё отводились определенные дни, выделялось особое время, распределялись обязанности. У нас даже был собственный регламентированный плейлист, под который всё это происходило. Нельзя же убираться без вдохновения, верно? А с музыкой чувствуешь себя прямо-таки героем. Композициями, без прослушивания которых не обходилось, были «Twist and shout»[iii] и «I want to break free»[iv], а далее по настроению… А ещё у нас был обязательный гость — Слава.
Теперь это выглядит странно: приглашать кого-то убираться, когда можно справиться и своими силами. Но тогда уборка считалась просто невозможной без него. Мы и помыслить не могли начать что-то делать без Славы. Он был мне так же дорог, как отец и брат. Он тоже был моей семьёй. Иногда мне казалось, что и для папы он, как сын, для Серёжи — как старший брат.
А потом Слава уехал. И на долгое время мы перестали нормально убираться. Традиция прервалась. Много наших мелких, но дорогих сердцу семейных традиций тогда прекратили своё существование. Мы начали отдаляться. Наше хрупкое, выстраданное, выстроенное годами единство, начало рушится. Наши с папой отношения начали ухудшаться с каждым днём. А началось всё с того глупого инцидента с книжкой.
Когда я уехала, всё изменилось. Оказалось, что легче любить кого-то на расстоянии. Острые углы в характере будто сглаживаются, а все разногласия начинают казаться незначительными, пустыми. А приезжать раз в полгода и звонить каждую неделю, по пятницам — это так ничтожно мало, что оставляет время только на необходимый обмен любезностями.
Но теперь я снова рядом с ними. Мы всё ещё семья, несмотря на время. Проблема была не в них, а только во мне. Они остались прежними, я — нет.
Разделавшись с уборкой, мы принялись за очередной ленинградский тортик — вот дома, не жизнь, а сплошной праздник! Чай со сладостями — вполне заслуженная награда за остервенелое отдраивание квартиры. Теперь всё вокруг нас буквально сияло, даже дышать стало легче, что в такую жару — просто спасение.
— Да, ну и растрясла ты меня, дочка! — смеялся папа, подставляя лицо прохладному дыханию вентилятора. — Даже косточки загремели!
— Дамы и господа! — из соседней комнаты вынырнул Серёжа. — С прискорбием сообщаю, что я вынужден вас покинуть!
— В чём дело, сударь?! — мы с папой воскликнули чуть ли не хором. Раньше разговоры в великосветской манере были одной из наших фишек.
— Мадемуазель Настасья намерена посетить ассамблею, и желает видеть меня своим кавалером. Вы позволите? — Серёжа накрутил на палец воображаемый ус.
— Пожалуй! Вы, милостивый государь, вольны сопроводить даму, как того требует этикет! — с неимоверно серьёзным лицом проговорил папа. Я чуть не прыснула.
— Благодарю-с! За сим, откланиваюсь! — брат галантно поклонился и скрылся.
— Серёжа становится так похож на маму, — поделилась я наблюдением, когда входная дверь захлопнулась. — Особенно, когда улыбается, — за этими ничего не значащими словами я прятала совсем иные мысли. Опять он ушёл на этот тренинг. С этим нужно разобраться.
— Немножко, — махнул рукой папа. — Но если кто-то в этом доме и похож на неё, так это ты, — по его действиям было ясно, что он собирается начать долгий разговор. У папы было две чашки для чая: большая и чуть поменьше. Сейчас он выбрал большую.
— Я?! — это было неожиданно. — Ну тебя, пап. Всё шутишь.
— И ни разу не шучу!
— Чем же?
— У тебя глаза её, ты же знаешь, — он посмотрел на меня, слегка прищурившись. — Но это ещё не всё. Ты характером пошла в неё.
Характером? В маму? Вот уж новости… А, вообще, какой она была? Доброй — это всё, что я помню. И достаточно строгой. Нет, не так — собранной. Она любила дисциплину и порядок. А ещё она была сильной. Я никогда не видела её слёз, не слышала, чтобы она на что-то жаловалась или жалела себя. Нет, я точно на неё не похожа.
— Глупости, па. Я совсем не такая.
— Нет-нет, не перечь старику. Я всё прекрасно вижу. Есть в тебе эта её склонность всё разложить по полочкам. Вон как заставила нас швабрами работать — красота! А ещё… — он замолк на мгновение, будто задумавшись. — Держать всё в себе. Всё плохое, я имею в виду.
— Ты же слышал, тётя Лиза всегда говорила, что нужно казаться немного счастливей, чем ты есть на самом деле, — я попробовала улыбнуться.
— Я видел, как ты старалась, Ника. Всю жизнь старалась держаться: ради нас, ради себя. После смерти мамы, после отъезда Славы, а потом… У тебя что-то случилось… Что-то, с чем ты не смогла смириться и, когда ты уехала…
Он переживал. Папа. Он понимал больше, чем я думала. Тогда, в юности, кажется, что ты один всё знаешь, а кругом сплошные слепцы. Но он видел, что со мной творилось что-то не то. Понял, что случилось нечто, которое меня окончательно сломало. Но я никогда не говорила ему. Не рассказывала. Я вообще никому не говорила.
— Не бери в голову, па. Всё хорошо! — я поцеловала его в серебряный висок. — Пойду, разберу книжки в своей комнате. Половину давно пора отнести в библиотеку.
