сажаю на свои колени.
Она кивает, ее зелёные глаза блестят.
— Так интереснее, не так ли?
Я опускаю свои губы на ее, заставляя прекратить то, что она собирается сказать.
Накрывая ее тело своим, я толкаю ее на матрас своей кровати и провожу дорожку губами
по ее шее, затем вниз к ее рукам. Целую ее ладони, а потом смотрю в окно.
— Там зимой шторм дует через озеро, — говорю я ей, и она оборачивается, чтобы
посмотреть на него со мной.
— Хорошо, что мы сейчас не там, — отмечает она, поскольку мы наблюдаем, как
тёмные тучи строятся и кружатся над водой. Молния вспыхивает в темноте и воздух,
кажется, заряжается силой бури.
Я смотрю вниз.
— Это очень хорошо. Определённо, более комфортно быть здесь голыми.
Она хихикает и тянет меня к себе, ее язык снова у меня во рту. Мои руки скользят
к ее попке, в результате чего, ее нога оборачивается вокруг моего бедра.
— Твоя нога принадлежит этому месту, — говорю я ей твёрдо. Она улыбается мне
в губы.
— Это может затруднить мою ходьбу, — отвечает она, проводя пальцами по моей
спине.
80
— Мы с этим разберёмся, — рычу я и скольжу пальцами внутрь неё. Она скулит и
изгибается от моей руки, тогда, как гром трещит снаружи. А потом наш разговор умирает,
потому что наша собственная буря бушует в моей спальне.
Глава 16
Мила
Последнее, о чем я думаю прежде, чем погрузиться в туманный сон, что руки
Пакса очень сильные и теплые. И безопасные.
Я никогда не забуду, что чувствовала, когда он нырнул в озеро за мной и вытащил
в безопасное место. Дурацкая куртка тянула меня вниз, и я не могла выбраться. Он,
вероятно, спас мне жизнь. Нелепо, что он так безрассуден по отношению к своей
собственной жизни, но, кажется, так он защищает мою.
Я теснее прижимаюсь к нему, к его сильной груди. Мое лицо прижимается к его
сердцу, и оно громко бьется около моего уха. Этот стучащий ритм успокаивает меня, и я
засыпаю.
А потом мне снится сон.
Я смотрю вниз и вижу солнечный свет, окутывающий меня, мерцающий на моей
коже.
Я снова в церкви.
Но на этот раз все по-другому.
Вместо черного платья, которое я надевала на похороны своих родителей, я одета в
белое. Простая хлопковая рубашка, почти прозрачная. И мой отец сидит в передней части
церкви, вместо гроба. И вместо того, чтобы сидеть в сияющем солнечном свете, он сидит
в тени.
Мой пульс ускоряется, потому что это первый раз, когда кто-либо из моих
родителей появляется во сне. Так приятно видеть лицо моего отца. Я мчусь по проходу к
нему, но мои ноги двигаются очень медленно. Это так расстраивает, потому что я хочу
бежать, а ноги просто не слушаются. Но, в конце концов, я добираюсь до него.
Я стою перед ним и просто смотрю. Он одет в свою любимую полинявшую
зеленую фланелевую рубашку и рваные голубые джинсы, те, в которых он привык
работать во дворе.
Он улыбается.
— Привет, арахис.
— Привет, папа, — выжимаю я из себя. У меня комок в горле, поэтому я не могу
глотать. — Так приятно видеть тебя.
Он улыбается той же улыбкой, что я видела миллион раз на протяжении многих
лет, и вытягивает руки. Я бросаюсь в них. Папа пахнет так же, как Old Spice и мята. Я
вдыхаю и плачу, крепко его обнимая.
Но через несколько минут он отстраняется.
Я смотрю на него, на крупные руки, которые держали меня тысячу раз, которые
купали мою собаку, толкали мой велосипед и били мою мать. Я задыхаюсь и смотрю ему
в глаза.
— Папа, почему ты ударил маму?
Он, кажется, поражен, поэтому поднимает руки ладонями вверх, к небу.
— Я не знаю, — говорит он тихо. — Потому что я не совершенен. Мы с твоей
матерью должны были обратиться за помощью к семейному психологу. Мы любили друг
друга, но вместе погибали. Жаль, что ты видела это.
— Как ты можешь любить кого-то, но все же делать ему больно? — спрашиваю я, и
говоря это, я чувствую, как слезы текут по моему лицу. Папа тянется своей широкой
ладонью и вытирает их.
81
— Такова жизнь, — говорит он мне тихо. — Иногда мы делаем больно тем, кого
любим больше всего.
— Но ты никогда не должен был причинять кому-то боль таким образом, —
говорю я ему. — Иметь такой характер — все равно, что быть трусом.
Папа смотрит на меня.
— Может быть, я и был трусом. Но я все еще был хорошим человеком, у которого
просто был плохой характер. Я люблю тебя, арахис.
Я чувствую, что приросла к земле, а затем онемение сильным потоком накрывает
меня. Так или иначе, по какой-то причине, что-то щелкает во мне, и я вдруг понимаю, что
эти глупые сны пытались сказать мне все это время... черные и белые гробы, солнце и
тени.
Жизнь не черно-белая. Не все люди хорошие или плохие. Я была так сосредоточена
на смысле жизни после смерти своих родителей, что не учла тот факт, что в глубине души
— хотя я не признавала этого — мне было трудно понять отношения между ними. И,
