Глаза Себастьяна были синими, как самые глубокие моря, которые мне никогда не доводилось видеть в реальной жизни, но которые я обводила на карте над своим столом. В какой-то момент наши лица оказались ближе. Наше дыхание слилось воедино.
Я сократила расстояние.
Прикосновение губ было таким же шокирующим и наэлектризованным, как и в первый раз, а может, даже сильнее. Появилось лишь сладкое, мягкое давление. Только я коснулась его рта, как вдруг его рука оказалась на моем затылке.
Раскрывая губы, я издала звук, который никогда раньше не произносила, и все, что контролировал Себастьян, что его сдерживало, тут же оборвалось. Он поцеловал меня
Он целовал меня так, как будто пил с моих губ, рта и вздохов. Он спустился вниз, покусывая мою нижнюю губу. Себастьян стонал, пока целовал мою шею, а я откинула голову назад, предоставив ему еще больше пространства. Он касался меня языком и посасывал кожу, уделяя особое внимание месту чуть ниже уха, отчего пальцы на моих ногах сжимались, а бедра беспокойно двигались. Себастьян пожирал мои губы, и наши языки спутались. Единственным звуком в комнате было наше тяжелое дыхание.
Я понятия не имела, как долго мы целовались. Казалось, это продолжалось вечно. Погружаясь друг в друга, мы желали и безмолвно просили большего. Между нами не было притворства. Друзья так не целуются. Они не сжимают друг друга, как мы. Мои пальцы впивались в его бедро и бок, а его рука крепко держала меня за шею, не желая отпускать, хотя я и не собиралась отодвигаться.
Мы целовались и целовались.
Когда Себастьян отстранился, я прижала лоб к его плечу. Тяжело дыша, я сжала пальцами его футболку. Казалось, какое-то время никто из нас не двигался, а затем он переместился на бок, обхватив рукой мое бедро. Его рука гладила мою спину плавными движениями, а теплое дыхание танцевало на моей щеке.
И остаток ночи мы не разговаривали.
Я не сводила глаз с плаката, на котором были изображены держащиеся за руки парашютисты, а внизу крупным шрифтом красовалась подпись: «КОЛЛЕКТИВНАЯ РАБОТА».
Только в старшей школе в качестве примера коллективной работы могли повесить плакат с людьми, которые по собственному желанию выпрыгивают из самолета. Это точно не та команда, частью которой я хотела бы стать.
Доктор Перри уже ждал меня. Как и в прошлую среду и пятницу, он спросил, как я справляюсь с болезненным любопытством других учеников и как обстоят дела в классе. Он говорил об аварии. Не о том, что и так было ясно из моего дела, а о том, как трудно освободиться от чувства вины и насколько важно двигаться дальше. Затем доктор поинтересовался, когда я навещу могилы друзей. Я и хотела отвечать на этот вопрос, и не хотела. Я ни с кем об этом не говорила, особенно с Эбби. Очевидно, она считала меня ужасным человеком. Впрочем, я была полностью с ней согласна. Себастьяну я тоже не открылась, даже после той ночи.
Я провела ладонью по краю кресла.
— Не могу думать о них в этом ключе, — наконец произнесла я, глядя на парашютистов через плечо доктора Перри. Все они были одеты в разноцветные комбинезоны, отчего напоминали коробку с карандашами.
— Когда я думаю о Меган, все еще вспоминаю, как она сидела у меня в спальне и болтала о телевизионных шоу. Мысль о поездке на кладбище, где теперь они лежат… — Я вздрогнула. — Не могу.
Доктор Перри медленно кивнул, подняв кружку. Надпись «Самый лучший папа в мире» сменилась изображением Элвиса Пресли[15].
— Вы еще не оправились от травмы, полученной после аварии. Пока не сделаете это, не сможете скорбеть.
Моя рука перестала двигаться, и я обхватила пальцами подлокотник.
— Я могу помочь вам пройти через это.
— Больше всего на свете я хочу, чтобы все стало как раньше.
— Как раньше уже не будет, Лина. Мы не в силах возвратиться назад. Вы должны принять это. Что бы ни случилось, ваши друзья уже не вернутся.
— Знаю. Но это не то, что я имела в виду.
— А что вы имеете в виду?
— Я… просто хочу быть… собой.
После этих слов во мне словно что-то щелкнуло, и наружу вырвался поток слов:
— Я устала быть
