И вдруг решила: нужно идти и просить!
Всю ночь я не могла уснуть. Ирина Вениаминовна, неузнаваемая, серая на белой подушке, папа, сказанные мамой слова, события последних дней – всё смешалось и крутилось перед глазами, как бесконечное кино. Невозможность сделать хоть что-нибудь доводила до крика, до истошного вопля. Только беззвучного… Измочаленная, вымотанная, к утру я начала проваливаться не в сон – в какое-то забытьё.
И вдруг увидела Ирину Вениаминовну. Весёлая, по-детски лёгкая, в светлом летнем платье, она выбежала ко мне из больницы, в которой я была накануне, подвела стоящий поодаль красивый двухколёсный велосипед, я села на тот, что стоял рядом, и мы, смеясь, покатили наперегонки через больничный двор, парк, влетели в цветущий яблоневый сад и лишь на его краю остановились. К нам прямо по траве подъехал симпатичный, почти игрушечный трамвайчик. Мы бросили свои велосипеды и заскочили внутрь. Трамвайчик долго шёл без остановок. Мы сидели друг против друга, глаза в глаза, и молча улыбались. Потом что-то звякнуло, трамвайчик начал тормозить. Ирина Вениаминовна поднялась:
«Дашенька, тебе пора выходить».
«А вы? Вы разве не выходите?» – спросила я.
«Нет, ребёнок. Мне – дальше».
«Я тоже поеду с вами».
«Когда-нибудь. Но сейчас ты должна выходить. Это не моя – это твоя остановка».
Она быстро наклонилась и поцеловала меня. Трамвай остановился. Я проснулась.
Всё окружающее пространство было заполнено звоном колоколов. Сначала он показался мне продолжением моего странного сна, но потом я поняла, что колокола реальны, и выскочила на балкон. В каскаде света, пробивавшегося сквозь тяжёлые сизые тучи, сияли купола…
Стоя под иконой, Ему я рассказала всё: и как нашла меня Ирина Вениаминовна в пустом классе, и как резала на части яблоко, изображавшее ноты, и как кормила на переменках. Рассказала, как мы смеялись на уроках, если я играла весёлую музыку, и как грустили над грустной. Как она нашла Олега Львовича, а потом заплатила кучу денег, чтобы моя рука раскрылась. Как отвечала на все мои «почему?», таскала по музеям и концертам… Как любила всех и все любили её…
Потом я прошептала куда-то в бесконечность: «Пожалуйста! Помоги!» – и пошла к Ирине Вениаминовне в полной уверенности: Он не просто послушал – Он послушается. Поможет.
Не обращая внимания на необычную для отделения суету, Даша, полная надежд и веры, прошла мимо медсестёр с кислородной подушкой, мимо бледного, измученного мужчины, в котором с запозданием признала Дмитрия Сергеевича, мужа Ирины Вениаминовны.
– Девушка, вы куда?
У двери в палату её перехватила, возникшая словно ниоткуда, пожилая медсестра.
– К Ильиной. Ирине Вениаминовне.
– Вы родственница?
– Нет. Она моя учительница.
– Тогда нельзя.
– Но почему? Я вчера обещала, что обязательно сегодня приду. Ирина Вениаминовна сказала, что будет меня ждать.
– Нельзя, нельзя, моя хорошая! Домой иди. – Медсестра попыталась оттеснить Дашу от входа.
В этот момент дверь неожиданно распахнулась, и резкий мужской голос потребовал:
– Мужа, быстро!
Все забегали, Дашу оттолкнули к стене, в палату со шприцем вбежали две медсестры. Кто-то громко неразборчиво крикнул. Пробежал Дмитрий Сергеевич.
Даша, не соображая, что она делает и можно ли это делать, распахнула закрывшуюся после Дмитрия Сергеевича дверь, влетела в палату и протиснулась между медсёстрами к кровати.
Ирина Вениаминовна, ещё более неузнаваемая, лежала с закрытыми глазами. Даша почувствовала, как ей трудно даётся каждый вдох, и схватилась за своё горло.
Её попытались оттащить. Но она зло пихнула локтем стоящих за ней людей, наклонилась и взяла в свои ладони холодную руку учительницы. Вспыхнула картинка – эта же рука, только подвижная и тёплая, ставит палец первоклассницы Даши на клавишу, потом пробегает в виртуозном пассаже через всю клавиатуру… Даша подняла голову. Дыхание Ирины Вениаминовны стало ровнее. Она открыла глаза. Губы зашевелились.
Даша подалась к ней. Кто-то обхватил её за талию, потянул настойчиво, даже грубо. Не соображая, что делает, она закричала:
– Я люблю вас, Ирина Вениаминовна!
После этого её вытолкнули за дверь.
Через пару минут шум в палате затих. И вдруг в этой тишине, а может быть и не в этой, а в совершенно другой, Даша услышала:
– Я тоже люблю тебя, Заинька!
Похороны. Чётко помню три момента: огромную толпу, которая никак не вмещалась под своды собора, гору роз, из-за которой Ирину Вениаминовну почти не было видно, и Женьку.
Мы стояли отдельно, весь её класс. Не привели только малышей-первачков. Когда объявили о прощании, Женька, совершенно белый, шагнул к гробу и низко поклонился. Наверное, ото всех нас.
На следующий день мы с Женей пришли в кабинет Анны Львовны. Без Лиды. Она идти отказалась. Завуч увела нас на балкон, где, судя по окуркам, курила весь день. Увидев её красные глаза, я поняла, что она не только курила, но и плакала.
