Мы сказали, что хотим играть концерт в память Ирины Вениаминовны. Всё, чему научились, что готовили к конкурсу и выпускному концерту. Анна Львовна обняла нас, кивнула и молча махнула рукой – уходите. Мы догадались, что сейчас она снова будет плакать и не хочет, чтобы это видели ученики. А также поняли, что играть нам разрешили.
Репетировала с нами Елена Артёмовна, другой человек, со своим вкусом, своими представлениями о том, как должно звучать то, над чем трудилась с нами Ирина Вениаминовна… Это было так странно и непривычно… Иногда мы соглашались и старательно выполняли её требования. Но иногда упирались, доказывая, что Ирина Вениаминовна хотела, чтобы это место, этот пассаж, эта пьеса звучали именно так, как играем мы. И тогда на уступки шла чуткая Елена Артёмовна.
Я не помню, ходили ли мы в те дни в школу. Если судить по тому, что музыкальную школу открывали и закрывали в нашем присутствии, то, наверное, не ходили.
Незадолго до концерта Женя принёс на репетицию стихи.
– Читай. Ночью сложились. Я хочу это петь. Ты сочинишь и сыграешь аккомпанемент.
В те дни мы изменились. Я, Женя, Лида. Обычно в таких случаях говорят: повзрослели. Но повзрослели – это слишком расплывчато. Я бы сказала иначе: мы осознали цену жизни.
На сцену переполненного зала в абсолютной тишине в строгом чёрном платье вышла Даша. Склонила голову, постояла минуту. Потом шагнула к роялю.
Музыка и тишина. Без объявления, без аплодисментов, одно произведение за другим… И розы, розы, розы к портрету Ирины Вениаминовны.
Так, как она играла в тот вечер, Даша не играла больше никогда. Ни на вступительных экзаменах в музыкальное училище, куда её, помня своё обещание, отвезла летом Елена Артёмовна, ни в консерватории, где училась потом, ни на престижнейших музыкальных конкурсах, ни на самых главных сценах мира, с которых уходила под овации ценителей её таланта.
Дашу не интересовал зал, не отвлекал яркий свет. В одном она была уверена полностью: рядом, с привычной правой стороны, стоит Ирина Вениаминовна. Поэтому ни помарок, ни ошибок не будет.
Потом они играли ансамблем. Сольно Женя выступать отказался. Сказал, что играть, как Даша, не сможет, а хуже – не стоит.
Когда превратился в тишину последний звук, Женя подошёл к микрофону.
– Эту песню мы с Дашей… – Он не договорил, начал, а она подхватила музыкой на второй фразе:
После концерта поверх оставленных на стуле нот я нашла записку: «Прости меня. Не спрашивай за что. Просто прости.
Они сидели на крыше. Сонный голос трубы обволакивал город невесомым, чуть грустным блюзом. И Даше, примостившейся под Женькиной рукой, тоже было грустно, сонно и легко.
Глаза её были прикрыты, и, может быть, поэтому ей представлялось, что крышу она видит откуда-то сверху. А за крышей концентрическими кругами расходятся деревья, дома, город, его окраины, поля и леса, другие города, поверхность Земли. А дальше – планеты, звёзды, галактики… И в самом центре всего этого, непостижимого, прекрасного, прижавшись друг к другу, сидят двое – она и Женька.
Тогда Даша ещё не знала, что станет известной всему миру пианисткой, что однажды, между гастролями, приедет домой, зайдёт в свою музыкальную школу; присев за инструмент, на котором её учила играть Ирина Вениаминовна, посмотрит в глаза уступившей ей место испуганной девчонки – и вдруг поймёт, что больше никуда не уедет. Разорвёт контракты, выдержит разразившийся по этому поводу скандал и учителем придёт в класс, в котором прошло детство.
Что через месяц после своего возвращения станет Дарьей Несторовной Жбановой. И что её подруга, всеми уважаемый губернатор Лидия Владиславовна Дельцова, никогда не простит ей своего одиночества.
Я ловлю себя на том, что уже давно грызу колпачок шариковой ручки, а в коридоре разрывается звонок. Кто же это может быть? Стоп! Как кто? А дополнительный урок?
Появление моих третьеклашек, как обычно, было нетихим:
– Дарья Несторовна! Олька мою партию выучила!
– Не твою. Я не буду за вторым роялем играть!
– Нет, будешь! Тебе сказали – ты и будешь!
– А вот и нет!
– А вот и да!
– Пусть Дарья Несторовна ещё раз скажет!
– Дарья Несторовна!
– Дарья Несторовна!
