Внутри ура-патриотическое гнездо оказалось обычным учреждением, притом не из самых богатых — длинный бело-серый коридор с клетушками-кабинетами, пожарный гидрант за пыльным стеклом, алюминиевые урны на полу, неказистые светильники на потолке. О характере учреждения напоминали лишь большие постеры по стенам. На одном, к примеру, тощий и злобный Дядя Сэм ронял звездно-полосатый цилиндр от пинка огромного веселого Погодина. На другом тот же Погодин грозил пальцем-сосиской маленькому тщедушному кавказцу На третьем опять-таки Погодин на коне а-ля Егорий Победоносец поражал копьем трехглавого змея цвета соленого огурчика; к змею был прицеплен ярлык «Олигархия», а каждая из голов завершалась подозрительно семитским носом.
Офис «Почвы» не был похож на корабль, покинутый в спешке. Я подергала ручки дверей кабинетов — везде аккуратно заперто. Лампы, кроме дежурных, выключены, пол не затоптан и не усеян обрывками. Ни следа форс-мажора: все выглядит так, словно рабочий день закончился раньше и люди организованно слиняли.
— В подвале тоже без признаков жизни, — доложил Лаптев. — Никто не заперт, не посажен на цепь, я все там обстучал. Я еще не осматривал чердак, но боюсь, мы и там вряд ли кого найдем.
— Выходит, здесь пусто? — огорчилась я. — Ни одного патриота?
— Ну я бы не сказал, что совсем пусто. — Макс кашлянул, что выдавало сильную степень его смущения. Взяв меня за руку, он повел по лестнице на второй этаж. — Вообще-то двух патриотов я нашел, — объяснял он мне по пути, — тут, наверху, недалеко, в конференц-зале — единственной открытой здесь комнате. Только оба они, как бы это выразиться, Яна… слегка необычные…
С моего языка уже готова была слететь ехидная фраза о том, что я этим фактом ничуть, мол, не поражена: обычные люди не таскаются на митинги с плакатами «Россия — для русских!». Но тут мы одолели два лестничных пролета, прошли по коридору, я бросила взгляд в открытую дверь конференц-зала и… и при виде этих двух попридержала язык. Они были странными, о да, еще какими!
Того, что был молод и приютился с книжкой у открытого окна, все же зацепила цивилизация. Конечно, голову его украшала немыслимых размеров кулькообразная шапка с околышем из бурого меха, а плечи — длинная накидка из шкур каких-то очень пушистых грызунов. Но из-под той накидки выглядывали вполне заурядные джинсики, а на узеньком скуластом лице сидели очечки вполне европейского вида.
Зато уж второй — пожилой крепыш, с седыми космами, торчащими из всех щелей белой двурогой короны, — казался стопроцентным сыном тундры. Он был одет в темно-синий шелковый халат с нашитыми фигурками зверюшек и по-восточному сидел на подиуме в окружении явно нездешних предметов. Среди тех особенно выделялись бронзовое зеркальце, кнут с резным костяным кнутовищем, деревянная колотушка и — на почетном месте — огромный кожаный бубен, по краям которого были привешаны маленькие луки и стрелы.
— Молодой умеет по-русски, — зашептал Макс, торопливо вводя меня в курс дела, — старый — ни бум-бум. Оба они камуцинцы, это такой сибирский народ. Старый у них наподобие главного шамана, молодой — типа шамана-стажера. А вот зачем оба сегодня прилетели в Москву и что здесь делают, молодой толком не знает. Вроде бы власти края направили их в столицу, но для чего — сказать не успели, очень уж быстро их в самолет загрузили.
— Нужно им показать фотку Роршака, — тихо предложила я. — Вдруг они его видели? Если американца сегодня сюда привозили…
Даже не дослушав меня, Лаптев покачал головой:
— Нет, это я спрашивал. Никого при них сюда не привозили, но есть кое-что другое. Тот шестерка из «Почвы», который им отпирал зал, говорил при них по телефону с кем-то из своих. И молодой, как он рассказывает, отметил кое-что интересное… В общем, тебе надо самой его послушать. Может, и мелочь, но, может, и важно…
Получив такое напутствие, я вступила в зал и сразу объявила:
— Здравствуйте, меня зовут Яна Штейн!
Молодой поспешно вскочил, отложил книжку и пропел фальцетом:
— И ва-а-ам здравствуйте, и ва-а-ам! Я Валера Петров.
Старый шаман с места не вставал, но рогатая корона на его голове чуть шевельнулась — вниз-вверх. Это был еле заметный кивок.
— Халунай Удха тоже здоровается, — почтительно перевел стажер.
То ли от внезапности, то ли еще почему моя природная вежливость отступила и на ее место выскочило природное любопытство.
— Валера, а почему вас обоих по-разному зовут? — с удивлением спросила я. — Вы разве не оба камуцинцы?.. Ой, извините…
Шаман-стажер Валера нисколько на меня не рассердился.
— Халунай Удха — не имя, уважаемая Яна Штейн, — слегка поклонившись, объяснил он мне, — это часть его титула, знак происхождения его силы, которая идет от отца к сыну. А подлинного имени ему открывать нельзя. Я свое еще могу сказать, пока я на третьей ступени, но учитель — уже нет. Он по паспорту тоже Валера Петров, а настоящее имя откроет только мне и только перед смертью. Тогда оно станет моим…
Что-то я такое читала у Пелевина, но думала, что тот сочиняет.
