И сердито подвинулся на край матраца. В тот же миг простыня забелела на полу, а Улька прижималась к нему горячим телом, тыкалась под бок, всхлипывала и виновато шептала:
— Пошумела я немножко, уж прости меня…
— Пошумела она, псих — одно слово…
Федор гладил Ульку по спутанным волосам, испытывая острое чувство нежности и жалости к этому родному сумасбродному существу.
— В другой раз увижу я тебя с ней… — всхлипнула она ему в плечо.
— Дуреха ты, — шептал Федор, проваливаясь в сладкий невесомый туман. — Бешеная, одно… слово…
Единственный магазин, не считая ларька, в котором, кроме сахара, кильки в томатном соусе да крыс, ничего не водилось, располагался в самом центре деревни. Был он, несмотря на некрасивую наружность, крепок, ладно сбит и в ремонтах не нуждался. В магазине, благодаря пробивной способности продавщицы Валентины Кругловой, продавались разные ходовые харчишки и дефицитные промышленные товары.
Валентина появлялась на пороге магазина всегда вовремя, весело здоровалась с односельчанами, поджидавшими ее с утра пораньше. Красивая, свежая для своих тридцати лет, она шумно гремела засовами, шутила, вводя в смущение мужиков.
Продавец — должность в деревне заметная, кто уважал, кто завидовал, словом, разговоров всяких про Валентину шло много. Жизнь у нее сложилась невесело: муж ее, Колька Федорец, красивый, куражистый хохол, оставив ей в наследство двух годовалых девчат-близнецов, уехал искать по свету «душевного покоя и нравственного понятия». Она уже отправила своих девчонок в школу, а он все не возвращался, Валентину считали матерью-одиночкой.
Со своим хозяйством она справлялась по-мужски: дом и двор — всегда ухоженные, девочки — чистые, круглые. Много охотников из мужского пола крутилось вокруг нее, а было ли чего, не было — никто толком не знал. Так, языки чесали, да и только. Мужики говорили между собой: «Завидная бабенка, а себя, молодец, блюдет». Последние несколько лет за ней тщетно ходил по пятам Васька Прибаткин, веселый, холостой механик. Казалось, чем бы не пара — и любит, и замуж предлагает, но чего-то боялась Валентина, а чего? — одной ей было известно.
Сегодня Валентина запаздывала к открытию магазина. А покупатели уже собирались. Первой пришла Анисимовна. Она села на крылечко магазина и стала без интереса изучать деревенскую улицу, которая по случаю выходного дня была пуста.
На полянке у магазина неподвижно стоял сонный гусь. «Поди, Пичугиных гусь-от, — размышляла от нечего делать старуха. — Ишь вить, какой шатущий, в хозяв».
Подошла Зиночка, пятнадцатилетняя дочь ветеринарного врача Григория Чугунова.
— Здравствуйте, бабушка! — поздоровалась она и села рядом.
— А, здравствуй, Зинка, — Анисимовна встрепенулась, скорбное лицо ее ожило: есть с кем словом перекинуться. — Чего покупать-то мать велела?
— Масла постного, — Зиночка звякнула пустым бидончиком.
— Стряпать чего хотит? — любопытствовала старуха.
— Не знаю, — девочка пожала плечами.
— Отец-то вчерась много мяса домой привез? — как бы невзначай спросила Анисимовна.
— Ничего он не привез, — Зиночка возмущенно отвернулась и стала смотреть на гуся.
Прибежала, запыхавшись, молодуха Любка, год назад выскочившая замуж за известного в селе тракториста Михаила Худякова и любившая его до безумия.
— Ой, закрыто еще, — огорчилась она. — Мой-то спит, отдыхает в выходной, а я себе думаю: сбегаю селедочки куплю, картошки молодой отварю. Миша любит.
— Любит твой Миша, — хмыкнула Анисимовна, — на девок заглядываться.
— На каких это девок? — насторожилась Любка.
— На таких… Вчерась едет на своем тракторе, а по улице Танька, моя соседка, идет. Идет, из себя корчит, вся как на шиле вертится. Вот он на ее пелился-пелился, чуть было не вывалился из трактору-то.
— Ну и что тут такого? — Любка обиделась. — Посмотреть ни на кого нельзя, что ли?
— Мне-то вовсе бара-бира, — равнодушно сказала Анисимовна. — Пущай хоть на кого пелится…
Немного помолчали.
— Чего-то Валентины седни долгонько нет, — наконец проговорила Анисимовна.
— В огороде, поди, поливает, — ответила Любка, задумчиво глядя в одну точку. — Помочь-то некому, вот и пластается кругом одна.
— Пластатца она, как же, — Анисимовна презрительно оттопырила губу. — С Васькой Прибаткиным пластатца.
— Чего мелешь-то? — оборвала ее Любка. — Не видала, дак не мели языком.
— Добрые люди сказывали, вот и я говорю… Не напрасно он ее три года обхаживал, сдалась вчерась, говорят, как миленькая. Довертела хвостом-то до хорошей жизни: в четыре часа, сказывают, от нее через заплот махнул. Кобель, он есть кобель. Васька-то, путевый давно бы женился на девке… Хохол ить ее бросил и энтот бросит… Мелешь… Люди сказывали, зря не скажут.
— Рот разевай пошире, тебе насказывают, — разозлилась вдруг Любка.
— А ты чего заступаисся, — накинулась Анисимовна. — Чего так шибко заступаисся?
— Глянь-ка, Васька Прибаткин идет, собственной персоной, — фыркнула Любка, повеселев. — Явление Христа народу!
— Шалопай беспутный, — сказала старуха. — Христа-то к ему не припутывай.
