− У Нади триппер, у Алтынай ревнивый жених в Чендеке, в пяти километрах отсюда, − меланхолично предупредил Бертран.
− Мда.
Они все-таки подошли. Мы предложили выпить − незамужние бабы и девки здесь редко отказывались от выпивки. Они не придавали значения тому, что целомудренная женщина не должна подходить к мужчине ближе, чем на два метра, смотреть ему в глаза и брать вещи из его рук.
После нескольких рюмок алтайки разговорились, они знали кое-что о горных духах, помнили старые рецепты на травах и песни на родном языке. Нашлось о чем поболтать.
В полночь кабак закрылся, и мы пошли в гости к алтайкам на Бродвей. Небольшая улица из ветхих двухэтажек, и в каждой продавалось бавленое пойло. До утра на Бродвее царило оживление: встречи, драки и любовь.
Не успели мы дойти, как налетела компания молодых девок и принялась лупцевать Надю и Алтынай.
− Лучше не лезьте, парни, а то и вам достанется, − предупредили нас, когда мы попытались вмешаться, − это не ваша война, а этим шлюхам поделом, пусть не спят с нашими парнями.
− Тут у всех любовь с кулаками? − усмехнулся Бертран.
Алтайки отбивались успешно и без нашей помощи, было видно, что им такая стычка нипочем. Они были похожи на непобедимых тюрков шестого каганата. Их оставили в покое, и мы благополучно добрались до квартиры, где их поджидала подруга.
Мы сидели за столом, чокаясь бродвейской сивухой. Расспрашивали о местной жизни, нас расспрашивали о городской. Все были довольны, настроение набирало лирический градус.
− А как по-алтайски «любовь»? – спросил я.
− Сюш, − сказала Алтынай.
− Понятно. Ты замужем?
− Нет, но у меня есть ребенок, − поглядела на меня грустными красивыми глазами Алтынай.
− Понятно. А как по-алтайски «жди меня любимая»?
− Уткы мени сюгеным.
− Понятно. Потанцуем.
У нас было три танцующих пары, но что-то пошло не так. То ли мы пропустили момент, когда нужно было расчехлять постель, то ли потому что Бертран включил кассету с новым альбомом матершинной ска-группы «Ленинград» и стал весело и громко подпевать: «Ну где же вы, б**ди, выручайте дядю!». Но в эту ночь дикарки остались без женихов.
Разгоряченные лихими танцами и сивухой мы опрокинули стол. Последующие события развивались стремительно – мы подрались с пришедшими соседями и оказались на улице, где пили мировую.
Утром я обнаружил, что лежу среди ободранных стен на куче строительного мусора, рядом полуголый Бертран с рассеченной бровью.
− Где мы? − спросил я.
− А ты не помнишь ничего? − услышал я голос Артёма.
Он сидел на нашем диване, значит, и дом должен быть нашим.
− Не помню. Вроде, и наш дом, и не наш.
− И ты не помнишь? − спросил Артём у Бертрана, открывшего целый левый глаз.
− Нет.
− Придурки, посмотрите, во что мы превратили дом.
От увиденного закружилась голова. Почти все предметы были уничтожены, включая кухонную утварь и мебель. Перерублены на мелкие части. Остались только диван и телевизор. Прочее превратилось в археологический слой, от чего потолок приблизился сантиметров на двадцать вплотную к голове.
− Из-за чего это мы? − спросил я.
− Из-за этого, − Бертран поднял мою левую руку, на ней было написано красным маркером «Уткы мени сюгеным».
− И что?
− И всё.
− Смотрите, кто-то пытался печь топором перерубить, − заметил я.
− Ты и пытался, − хмыкнул Артём. − Приходил Коля, я сказал, что на нас напали алтайцы, но он не поверил.
− Надо было ему плюнуть в морду, тогда бы поверил, − сразу отозвался Бертран.
− В общем, добуянились, − сказал Артём. − Нам теперь не на чем и не из чего поесть.
− А я бы выпил, − сказал Бертран, − на это смотреть трезвым невозможно.
− А есть чего?
− Я же вчера на Бродвее две полтарашку спирта нашел. С этого все и началось.
− Все началось, когда мы сюда приехали.
− Все началось, когда вы первый раз пропустили школу, − сказал я.
− Ха-ха, ну что, наливаю.
− Может, не надо, − засомневался Артём, − и наливать не во что.
− Не хотите, не пейте, а я буду, − Бертран достал полтарашку.
− Тогда и я буду, − согласился Артём. – Давай, прям из горла.
Первая звезда на небе обозначила наступление месяца шаабан − месяца разъездов и походов. Когда все уснули, я собрал рюкзак и вышел на дорогу. Возможно, с моей стороны это было типичное «тихое прощание», называемое у пиратов «soft farewell», когда один из кораблей, действовавших вместе, тайно оставлял товарищей.
Но иначе я не мог, понимая: еще один день в этом дурдоме и − конец. В отступавшем тумане, чуть отойдя от дома, я увидел Стёпу и Пашу, ушедших на поиски чудесной долины. Не замечая меня, оборванные и чумазые они спешно возвращались.
Последний дом остался за спиной, я вышел на пустую дорогу и вспомнил блаженного Августина, который искал Бога среди полей, рек, гор, лесов и звёзд. На что они хором отвечали: «Его нет среди нас, Он создал нас». Я ощупал себя, свои мысли, мир вокруг и осознал, что всё происходящее со мной – это кровь, пот и слёзы. И не будет ничего другого, пока любовь не ослабит удавку.
