Когда от резиденции ордена остались лишь кирпичи да фундамент, надежно укрытый новой дорогой, а все документы, какие нашли, забрал самодовольный Самойлов, Сухарь смотрел по-другому. Жалок был обворованный князь, испод, возомнивший себя господином покрасневшей от флагов Москвы.
Когда Григ самовольно покинул каторгу и открыл проход в Теневую башню, куда вытащил из застенков отца, Андрей Воронцов лил горючие слезы, прославляя сыновий долг и любовь. Тогда коробило от сладких речей, истекавших из древнего пугала.
А сейчас передергивает от намеков на расправу с непокорным наследником, вновь пренебрегшим наказом главы. Будто бы в прошлом неглупый отец растерял в одиночной камере все способности к логическим выводам. Будто не чуял возросшей мощи некогда слабого музыканта, творившего чары из семи нот, размещенных на нотном стане.
Раньше ты мог отдавать приказы, и половина Москвы вставала на задние лапки, чтобы слету поймать сладкую кость. Но не теперь, отец.
– Между прочим, – мерзко засмеялся Сухарь, потирая зяблые руки, – в стольный город пожаловал гость. Из далекой восточной земли. Жаждет кровушки моей и твоей. Мечтает украсть разработки Брюса. Что ж, бесполезный сын, вдруг да сбудется проклятье того азиата, что обратил меня в склад кирпичей, сотрудничая с нечестивым шотландцем? Мнится мне, что исподний потомок прилетел отомстить за деда, обернувшись черным драконом…
Некому было слушать все предположения Сухаря. Грига уже не было в комнате с окнами, уцелевшими от Сухаревой башни. Обнажившись по пояс, он вспрыгнул на стену, вскинул руки, активируя татуировки, и взлетел над испуганной темной Москвой.
Фролов Вадим Никонорович, нынешний командор кромешников, тоже следил за грозой. Он не верил Гидрометцентру, как умудренный опытом россиянин, но не любил погодных явлений, не предсказанных внутренней магической силой.
Непростая гроза разыгралась над притихшей в страхе столицей, в ней чудился разгул древних стихий. Такие грозы он видел дважды, когда приехал из Петербурга сменить пропавшего без вести командора Сергея Самойлова. До сих пор ему ставили в пику, что не был Фролов коренным москвичом, мол, как можешь, заезжий бездарь, управлять Бюро Кромки и гардемаринами без исподней истории, без замшелых корней?! Почти сотню лет попрекали, слава богу, теперь есть достойный ответ. Но послевкусие с языка не слизать, и с местными исподними кланами ох как непросто разграничить влияние!
– Исподняя гроза, – подтвердил Обухов. – И в честь чего такой фейерверк?
– А ты связывай факты, милсдарь курсант, – ласково посоветовал командор. – Лярву в театре убили – раз. Григорий-не свет-Воронцов стер улики и отказался сотрудничать. А дружила лярва с некой Самойловой, известной под именем Аля.
– Внучка пропавшего командора?
– Если только приемная, – протестующе хмыкнул Фролов. – Аля – внучка Софи Вознесенской, а та погибла в день ритуала, потеряв амулет звезды.
– Ой, – взволнованно вскрикнула Люська, даже прикрыла губы рукой. – Если верить отчету Самойлова, Софию ведь убил Воронцов!
– Ага, – согласился ехидный Патрик. – Самойлов целый роман написал. Вендетта за разрушение ордена, личная ревность, любовные муки. Но такого за Григом отродясь не водилось, дерьмо мамонта не способно страдать!
– Погоди, – осадил его Обухов, спешно доставая из сейфа колоду. – Обвинение с Воронцова сняли, а Самойлов бесследно исчез, тем самым подняв волну подозрений. Речь сейчас не об этом. Аля – утерянная Седьмая? Кровь от крови и талант во плоти?
– А еще у нее амулет звезды, который искали у лярвы, – весомо дополнил Фролов. – Лярва же работала администратором в гостинице «Ленинградская»!
Все дружно уставились в небо, по-новому взглянув на грозу, бушевавшую над Тремя вокзалами.
– Инициация? – догадалась Люсьен. – Аля одна, без защиты…
Фролов поспешно активировал рацию:
– По коням, гардемарины. Внимание всем кромешным постам! Объект – гостиница «Ленинградская», усиленная охрана. Никого не пускать, особенно Грига! Убил он в прошлом мадемуазель Вознесенскую или Самойлов его подставил, это, милсдари, неважно. Ради утраченного амулета Григ пойдет на любые мерзости.
Он стоял на узком балконе, не предусмотренном планом строительства. Укрывался за каменными зубцами, как за стеной древней крепости. Ливень бил по обнаженным плечам, капли стекали по татуировкам. Где-то внизу, у входа в гостиницу, выстраивались цепью кромешники, заставляя нервничать редких прохожих.
Он стоял в шаге от эпицентра и вслушивался в музыку ритуала.
Потоки воды, беспощадный ветер, особенно резкий под шпилем, бьющий прицельно под дых. Истеричные звуки скрипки, рвущиеся из-за стекла огромных, идеально прозрачных окон, невидимых на лицевой стороне. Девушка на влажной кровати, надорвавшая связки в беззвучном крике, распятая собственной болью и играми воображения.
Он мог бы пройти сквозь стекло, сжать ее руку, снять напряжение. Но прилетел не за этим. Сколько можно пасти заблудшую душу, отравленную собственным прошлым?