Он не смог бы выдавить из себя ни слова, даже если бы хотел. Он зажимает в себе ненависть, как монету в кулаке, и шагает к автобусной остановке.
К Еве, к надежде все забыть.
Ева намерена сказать отцу, что вечером уходит гулять.
Вот что он ей сделает? Запрет ее в спальне, а дверь заколотит досками?
Нет уж. Лучше она вообразит, что к ней вернулся ее прежний отец, который был до всего этого психоза, и будет вести себя как нормальный семнадцатилетний представитель свободного человеческого социума. Она идет в кухню сообщить о своих планах, и обнаруживает там отца, поедающего что-то ложкой из банки. Только подойдя поближе и прочитав этикетку, она видит, что он наворачивает чесночную пасту, слопал уже две трети банки и явно намерен доесть. Может, ему снова подлечиться?
– Папа. Какая мерзость.
Он кривится, но зачерпывает еще ложку.
– Я ухожу, – сообщает он, опережая ее реплику.
– Куда? В смысле, если вдруг на свидание, то я бы советовала как следует почистить зубы.
Кажется, он не улавливает юмора.
– Ева, я должен тебе кое-что объяснить.
Это ее настораживает. Интересно, что за признание ее ждет.
– Что?
Он глубоко вздыхает.
– Твоя мама не пропала без вести.
Сперва до нее не доходит. Она привыкла пропускать отцовские причитания мимо ушей, но секунду спустя она осознает смысл сказанного.
– Пап, ты о чем?
– Она не пропала, Ева, – он берет ее за руки. – Она мертва.
Ева закрывает глаза, чтобы не видеть его. Удушающе несет чесноком. Она отдергивает руки, потому что уже слышала этот бред.
– Па, не начинай.
– Я обязан сказать тебе правду, Ева. Я все видел. Я там был.
Она невольно включается:
– Видел?
Он откладывает ложку и начинает рассказывать тоном здравомыслящего взрослого:
– Я пытался тебе рассказать, когда лежал в больнице… и я не бредил. Ее убили в кампусе университета. На лужайке возле факультета английского языка. Ее убили. Я все видел. Я бежал, кричал, но никто не отозвался. Я собрался ее встретить. Она работала допоздна, в библиотеке. Точнее, она мне так сказала, но это неважно. В общем, я приехал за ней, но в библиотеке ее не было, и я пошел искать, и увидел их за той уродливой лужей, ну в смысле прудом, – он укусил ее и убил, а потом взял и…
– Это был не обычный человек. А нечто иное.
Она качает головой. Вернулся старый кошмар.
– Папа, так нельзя. Я тебя прошу, не принимай те таблетки.
Он уже рассказывал ей эту вампирскую историю, когда лежал в больнице. Потом повторял только когда крепко напивался. А после каждый раз оправдывался, говорил, что все это неправда, видно, в надежде отгородить ее от всего этого.
– Ее убил ее научный руководитель, – продолжает он. – Этот научрук оказался чудовищем. Вампиром. Он укусил ее, выпил всю кровь и унес тело. Улетел с ним. Вот так, Ева. И теперь он здесь. В Бишопторпе. Возможно, он уже мертв, но я должен проверить лично.
Пару секунду назад она была готова ему поверить. Но теперь ей просто больно оттого, что он так пытается заморочить ей голову.
Он кладет ей руку на плечо:
– Оставайся в доме, пока я не вернусь. Ты поняла меня? Сиди в доме.
Ева смотрит на него, и он, кажется, считывает ярость в ее взгляде.
– Тут полиция. Они как раз заняты его поимкой. Я говорил с женщиной, которая тогда выперла меня за то, что я выложил правду. Элисон Гленни. Она приехала. Я ей все рассказал. Сегодня я встречался с ним в пабе. С тем человеком, который…
– В
Никакого двуличия с ее стороны. В конце концов, Роуэн настоял, что заплатит за ее билет сегодня вечером.
– У меня нет на это времени, – он сует в рот последнюю ложку чеснока и хватает куртку. Глаза горят маниакальным огнем. – Помни: надо сидеть дома. Прошу тебя, Ева. Никуда не выходи.
Он уходит, не дав ей ответить.
Ева идет в гостиную, садится. По телеку в рекламе «Л’Ореаль» показывают женское лицо в разном возрасте. Двадцать пять. Тридцать пять. Сорок пять. Пятьдесят пять.
Она поднимает глаза на фото, которое стоит на телевизоре. Это снимок ее мамы, сделанный во время последней семейной поездки. Ей было тридцать девять. Майорка. Три года назад. Ей так хочется, чтобы мама была рядом, старела, как полагается, а не застыла на фото, вечно молодая.
– Мам, можно я пойду погуляю? – шепчет она, воображая реальный диалог.
– В кино. Меня одноклассник пригласил.
– Знаю, но он мне так нравится. Я к десяти вернусь. На автобусе.
– Он не в моем вкусе. Но хороший мальчик. Стихи пишет. Тебе бы понравился.
– Спасибо, мам.
– Да, конечно.
– Я люблю тебя.
Запах соуса карри буквально душит Элисон Гленни. Джефф сидит рядом и ест картошку фри, политую этой гадостью.
– У них тут отличная картошечка, – сообщает он, потом протягивает ей пластиковый контейнер с жирной размокшей картофельной соломкой, плавающей в глутаматной луже.