Кровь из запястья Уилла стекает вниз по предплечью и капает на кремовый каменный кухонный пол. Никогда в жизни Хелен не видела ничего прекраснее. Она готова встать на колени и слизывать кровь прямо с пола, но в этом нет необходимости, потому что кровоточащее вскрытое запястье находится у самых ее губ. Кровь капает сверху прямо ей в рот, и это благодатнее, чем источник чистой воды в одуряюще знойный день.
Она сосет изо всех сил, зная, что нанесенный им самим порез очень быстро затянется. Она глотает кровь и испытывает такое облегчение, будто плотину, которую она годами возводила для защиты от собственных чувств, прорвало, и теперь наслаждение хлынуло в нее безудержным потоком. Она отдается этому потоку, признавая то, что и так знает: она страстно его желает. Ей необходим этот экстаз, который может подарить только он, ей нужно видеть его наслаждение от того, чем наслаждается она сама, – так что она отпускает его руку и впивается в его рот поцелуем, пронзая клыками его язык и подставляя его клыкам свой, и кровь струится из их сомкнутых ртов. Она знает, что Клара может в любой момент зайти и увидеть их, но ей хочется не торопить события и насладиться в полной мере, так что она продолжает целовать этого вкуснейшего, чудовищного мужчину, который был частью ее все эти годы, наполняя собой каждую жилку ее тела.
Он забирается рукой ей под блузку, и она признает, что он прав, он абсолютно прав.
Она – это он, он – это она.
Кожа к коже.
Кровь к крови.
Поцелуй заканчивается, Уилл спускается к ее шее, впивается, и, когда наслаждение вливается в нее, наполняя пустой сосуд, которым она была все это время, она понимает, что это конец. Лучше уже просто не может быть. И ее наслаждение пронизано какой-то удушающей, смертельной печалью. Печалью угасающего воспоминания. Печалью смятой фотографии. Она открывает глаза, тянется за хлебным ножом и подносит его к шее Уилла под прямым углом.
Она медленно приближает лезвие к коже, как смычок к скрипке, но это выше ее сил. Она скорее миллион раз убьет себя, а не его, потому что каждая капля ненависти, которую он в ней вызывает, только подпитывает ее глубочайшую любовь, раскаленным каменным ядром лежащую в основе всего.
Ее рука слабеет, сдается, отказывается выполнять приказы разума. Нож падает на пол.
Уилл отстраняется от ее шеи, весь перемазанный кровью, словно в боевом раскрасе. Она смотрит на упавший нож, и ее сердце заходится от ярости и ужаса, потому что она предала не только его, но и себя.
Она хочет, чтобы он что-то сказал.
Она хочет, чтобы он вызверился на нее.
Ей это нужно. Ее кровь требует.
Он смотрит на нее с обидой, взглядом пятилетнего ребенка, брошенного, потерянного. Он прекрасно понимает, что она намеревалась сделать.
– Меня шантажировали. Полиция… – мямлит она, отчаявшись услышать от него хоть слово.
Но он молча покидает дом.
Хелен было собирается догнать его, но понимает, что нужно сперва прибраться в кухне, пока кто-нибудь не увидел.
Она достает из-под раковины бумажные полотенца, отрывает несколько листов, прижимает их к полу. От крови бумага краснеет и размокает. Хелен содрогается в рыданиях.
А в это время Уилл ползает на четвереньках по своему трейлеру в отчаянных поисках самого ценного из своих сокровищ.
Восхитительной, совершенной мечты о той давно минувшей ночи.
Ему категорически необходимо немедленно почувствовать вкус ее прежней, каким он был до того, как долгие годы лжи и лицемерия не изменили его оттенки.
С огромным облегчением он замечает свернутый спальный мешок и вытаскивает его. Но радость его быстро угасает: он просовывает руку внутрь и не обнаруживает там ничего, кроме мягкой хлопковой подкладки.
Он лихорадочно осматривает трейлер.
Коробка из-под обуви открыта. На полу валяется письмо, будто его кто-то выронил. И фотография. Снимок Роуэна.
Он поднимает фото и всматривается в глаза Роуэна. Кто-то заметил бы в них лишь невинность, но Уилл не знает, что такое невинность.
О нет, когда Уилл рассматривает глазенки четырехлетнего Роуэна, он видит только избалованного мелкого паршивца, маменькиного сынка, подло заполучившего материнскою любовь с помощью милой улыбочки.
Он припадочно хохочет, но через мгновение ему уже совсем не смешно.
Возможно, Роуэн прямо сейчас пробует мечту, которая ему не принадлежит.
Уилл по-собачьи выползает из трейлера. Он бежит по Садовой аллее и даже не замечает очень близкого запаха крови Джареда Коупленда. Он взмывает в воздух и летит в сторону Тирска, бросив взгляд на собственную вытянувшуюся вдоль крыш тень.
Питер сидит в уютном укрытии своей машины и смотрит, как в «Лису и корону» парочками входят посетители. Такие счастливые, всем довольные. Заполняют досуг культурными мероприятиями, прогулками, джаз вот пришли послушать. Жаль, что он не родился обычным человеком и не может не желать большего.