Он знает, что она уже внутри, сидит одна за столиком, качает головой в такт лысеющим джазменам-любителям и наверняка гадает, не продинамил ли он ее.
До него доносится звук трубы, и ему не по себе.
– Хелен, – сказал Питер перед выходом из дома, – мне надо уйти.
Она как будто и не услышала. Стояла спиной к нему, рассматривала что-то в ящике для ножей. Он даже обрадовался, что она так и не обернулась – иначе заметила бы, что он надел самую красивую рубашку.
– Ага, ладно, – отстраненно отозвалась она.
– Врачебная комиссия. Я тебе говорил.
– Да-да, – не сразу реагирует Хелен. – Конечно.
– Надеюсь к десяти вернуться.
Она ничего не ответила, и его даже расстроило это полное отсутствие подозрений.
– Люблю тебя, – виновато сказал он.
– Да. Пока.
Его «люблю тебя» осталось, как обычно, без ответа.
А ведь когда-то она была совершенно без ума от него. Они были так влюблены, что превратили старый Клэпхэм, каким он был до модернизации, в самое романтичное место на Земле. Эти мрачные и дождливые улицы Южного Лондона тихо вибрировали от любви. Им не нужны были ни Венеция, ни Париж. Но что-то случилось. Она что-то потеряла.
Питер знал, что именно, но не знал, как это вернуть.
На парковку у паба въезжает машина с еще одной парочкой. Кажется, женщина в машине – знакомая Хелен. Да, это Джессика Гатридж, дизайнер открыток. И она точно состоит в книжном клубе Хелен. Они не знакомы лично. Хелен один раз просто указала на нее на рождественской ярмарке в Нью-Йорке сто лет назад. Вряд ли она его узнает, но ее появление – причина для беспокойства, которая тоже может подпортить вечер. Чета Гатридж выходит из машины, и он вжимается в кресло, сползая вниз. Однако они идут к пабу и даже не смотрят в его сторону.
Отсюда слишком близко до Фарли, думает Питер. Надо было им встречаться где-то подальше от своего района.
От происходящего его мутит. То головокружительное ощущение счастья, которое принесла ему кровь Лорны, постепенно выветривается. Остается лишь искушение – в чистом виде, без блестящего фантика.
Проблема в том, что он
Но она не любит его. Поэтому он сейчас войдет в зал и будет разговаривать с Лорной, они посмеются, послушают ужасного качества музыку, выпьют по паре бокалов и станут прикидывать, приведет ли это все к чему-нибудь. И вероятность того, что оно случится, весьма велика, и скоро – может, даже сегодня – они станут обжиматься, как подростки, в чьей-то машине или в номере отеля, не исключено, что даже в спальне дома № 19, и ему доведется увидеть ее обнаженной.
Эта мысль вгоняет его в панику. Он достает из бардачка «Книгу Трезвенника», которую по-тихому забрал из комнаты Роуэна.
Находит нужную главу: «Секс без крови: важно то, что снаружи». Он читает о техниках дыхания, о концентрации на тактильных ощущениях и о способах отвлечься от мыслей о крови. «Если вы чувствуете, что начинаете трансформироваться во время прелюдии или непосредственно полового акта, закройте глаза и дышите ртом, ни в коем случае не носом, чтобы уменьшить интенсивность обонятельных ощущений и сдержать фантазии… Если вышеописанные способы не помогают, немедленно прекратите акт и произнесите вслух Мантру трезвенника: “Я, имярек, полностью контролирую свои инстинкты”».
Он снова смотрит на дорогу. Мимо проезжает еще одна машина, а спустя пару минут – автобус. Питер почти уверен, что заметил в окне лицо своего сына, беспомощно глядящего сквозь стекло. А Роуэн видел его? Вид у него, конечно, ужасный. Он что-то знает? Эта мысль тоже его пугает, и внутри срабатывает какой-то переключатель. Перспектива кратковременного удовольствия уступает чувству долга. Он заводит машину и едет домой.
– Я Питер Рэдли, – бормочет он. – И я контролирую свои инстинкты.
Роуэн и Ева сидят в Тирске в кинотеатре, в десяти километрах от дома. У Роуэна в рюкзаке – бутылка с кровью. Но он пока из нее не пил. Он чуть не приложился к ней на автобусной остановке, снова увидев граффити «РОУЭН РЭДЛИ – УРОД» (такая же надпись, как на здании бывшей почты, сделанная рукой Тоби – хотя тут он постарался основательнее, отрисовав объемные угловатые буквы). Но тут как раз пришла Ева и приехал автобус. Так что он сидел и молчал – с мыслями о том, кто его настоящий отец, и с плещущейся внутри себя материнской ложью.
Фильм он не видит. Переполняясь счастьем, он смотрит только на Еву и на ее кожу, которую дикие взрывы на экране покрывают желтыми, оранжевыми и красными бликами.
Он смотрит – и откровения из письма матери отступают, остается только облик и запах Евы. Он не сводит глаз с темной полоски тени под сухожилием на шее, и представляет себе вкус того, что под ней струится.
Он наклоняется ближе, ближе, его зубы удлиняются, он закрывает глаза, готовясь впиться в ее кожу. Она видит его движение и улыбается, протягивая ему ведерко с попкорном.