Джаред уже почти час сидит в засаде в кустах Садовой аллеи, ожидая подтверждения того, что Элисон Гленни сказала ему правду. Что Уилла Рэдли убьет его же невестка. Какое-то время в поле зрения ничего не происходило, хотя он видел какой-то незнакомый БМВ, припаркованный на аллее. Как он понял, это машина Гленни. А потом его надежды рухнули, потому что из дома № 19 кто-то вышел.
Уилл Рэдли. Живехонький.
Джаред видел, как он забрался в свой трейлер, а вскоре улетел прочь – отчего Джареда в прямом смысле затошнило. Его на самом деле чуть не вырвало – что не удивительно с учетом количества съеденного чеснока, – но потом на него повеяло холодком, и тошноту удалось сдержать.
– Нет, – произнес он, обращаясь к качающейся листве. – Нет, нет,
Джаред выбрался из кустов и решил вернуться в дом. Проходя мимо машины Элисон Гленни, он постучал в окно.
– Ваш план не сработал.
Кто-то еще сидел с ней в машине. Какой-то пузатый, похожий на бритого медведя детектив, которого он раньше не встречал, – тот ошарашенно смотрел в небо через лобовое стекло.
– Мы дали ей время до полуночи, – ответила Элисон ледяным тоном, каким обычно сообщают об увольнении. – И полночь еще не наступила.
Окно с шорохом закрылось, и Джареду ничего не осталось, кроме как идти домой.
«Доказывать существование вампиров – это доказывать собственное безумие», – однажды сказала ему она. Она, та же самая женщина, которая заявляла, что если он рискнет сообщить, как погибла его жена, хоть одной живой душе, включая дочь, то его упекут обратно в дурдом и он проведет там остаток своих дней.
Он вздохнул, понимая, что в полночь Уилл Рэдли будет еще жив.
Все зря.
Он находился с Уиллом в одной деревне, но ничего не мог поделать. Он шел мимо паба, мимо почты, мимо кулинарии, где продавались закуски, которые он не мог себе позволить, даже если бы хотел. На стоящей за окном доске в деревянной раме виднелась написанная мелом реклама пармской ветчины, оливок сорта мансанилья, артишоков-гриль и марокканского кускуса.
И за этой мыслью – еще одна.
Джаред принял решение. Он вернется домой и попросит у Евы прощения. Наверняка ей было тяжело мириться с его странным поведением и жесткими ограничениями. Если она захочет – они уедут отсюда куда-нибудь подальше, и он предоставит ей всю ту свободу, которая нужна разумной семнадцатилетней девушке.
Он вспомнил, как они с Евой по воскресеньям выбирались на пробежки – когда-то у него на это было и время, и силы. Она тогда была подростком и страстно увлеклась фитнесом: ее хватило примерно на год. Но ему нравилось вот так наедине с дочерью, без жены, бежать вдоль канала или старой заброшенной железной дороги в Сейле. Они тогда были по-настоящему близки, и он оберегал ее без нынешнего удушающего усердия.
Да, хватит.
Пора все это прекратить.
Если он – или кто угодно – убьет Уилла Рэдли, станет ли ему от этого легче? Неизвестно. Наверное, станет – но сейчас важно только то, что Ева и так вытерпела слишком многое и пора поставить точку.
С этой мыслью он вставляет ключи в дверь дома по адресу Лоуфилд, 15, входит в холл и поднимается по общей лестнице. Еще не войдя в квартиру, он чувствует, что что-то не так. Слишком тихо.
– Ева? – зовет он, кладя ключи на полку рядом с красным конвертом от службы водоканала.
Молчание.
– Ева!
Он идет в ее комнату, но там пусто. Там ее постеры, ее узкая кровать, ее открытый шкаф, но нет ее самой. На вешалках призраками висят ее вещи.
На туалетном столике лежит косметика, в воздухе стоит сладковатый химический запах лака для волос.
Она ушла. В понедельник, на ночь глядя.
Он бежит к телефону. Звонит ей на мобильный. Она не отвечает. Тут он замечает записку на столике в гостиной.
«О боже», – думает он.
На него со всех сторон наваливается паника. Записка падает, и еще до того, как она касается пола, он хватает ключи от машины и выбегает, свободной рукой проверяя, на месте ли его нательный крестик с маленьким золотым Иисусом.
Он выскакивает под дождь.
Точно, окно же разбито. Ева давно напоминала ему привести машину в порядок, но ему не было дела.
Однако сейчас у него нет ни выбора, ни времени.
Он открывает дверь, садится, даже не обтерев мокрое сиденье, и на полной скорости мчит в Тирск.
Она испытывает не столько боль, сколько ощущение распада. Как будто перестает быть чем-то твердым и превращается в жидкость. Ева оглядывается на раковины и зеркала. На распахнутые двери кабинок. На разбитую бутылку в луже неизвестно чьей крови. Глаза слипаются, клонит в сон – но тут слышится какой-то шум. Ее выдергивает из забытья автоматический слив в писсуарах, и она вспоминает, где находится, что случилось и кто она такая.