Даже сейчас, без макияжа, она кажется мне самой великолепной женщиной, которую я когда-либо встречал. Настоящая красавица с мягкими чертами лица. Я вспоминал о ней с самого своего дня рождения. И теперь, когда мне довелось узнать ее получше, я чувствую, что открываюсь, что хочу рассказать ей как можно больше о себе, что хочу, чтобы она рассказала мне как можно больше. Хочу узнать о ее детстве не только в роли сестры Пэйси – просто узнать, какой она тогда была как человек. Хочу слышать, как она смеется, когда я говорю глупости, и видеть, как краснеют ее щеки, когда я отпускаю пошлые намеки.
Я хочу наслаждаться ее очарованием, тем, как она меня дразнит и как легким движением откидывает волосы за плечо только для того, чтобы пронзить меня взглядом ярких голубых глаз.
Я отчаянно хочу забраться с ней в постель, но не для того, чтобы лежать с краю, неподвижно, как доска, боясь случайного прикосновения. Я хочу прижать ее гибкое тело к груди и зарыться лицом в ее волосы. Хочу чувствовать ее рядом с собой и просыпаться, обнимая.
И что чертовски странно – так это то, что я никогда таким не был. Я не думаю о подобной ерунде. Я не обнимаюсь. Я не наслаждаюсь ощущением, что на моем плече уснула девушка. И я не знаю, как разобраться в этих чувствах, которые с каждым днем становятся только сильнее.
До сих пор помню, как однажды, вскоре после смерти мамы, я попросил Мардж меня обнять. То был плохой день. В школе я чуть не заплакал – так сильно я скучал по маме. Я видел, как Мардж обнимала своих девочек, и мне отчаянно хотелось, чтобы меня тоже кто-нибудь обнял. Мама всегда меня обнимала, и у нее это получалось лучше всех.
Но когда Мардж повернулась ко мне, я увидел, что на ее лице застыл… ужас. Я до сих пор слышу ее тихий, непреклонный голос:
– Я не твоя мама, Илай. Я не могу… не должна тебя обнимать. Ты мальчик, тебе это не нужно.
Затем она отослала меня в сарай. Я чувствовал себя так, словно меня… изгнали. Наказали. Только за то, что я хотел любви.
Думаю, именно тогда я впервые поверил, что чувства – это слабость. Что искать привязанности могут только слабые люди. И я подавил эти желания – такой вот защитный механизм психики. Избегал близких отношений, и до сих пор мне это отлично удавалось.
Пока Пенни сегодня из-за меня не заплакала.
Я отворачиваюсь от нее и возвращаюсь в гостиную. Так вот в чем дело?
Нужно пройтись, очистить голову. Это поможет. Много лет назад я решил, что все это мне не нужно, и не собираюсь отказываться от своих слов. Черт. Просто сегодня мы много говорили о чувствах, и это вывело меня из равновесия.
Вот и все.
Я в нее не влюблен.
Я не нуждаюсь в ее привязанности.
Вовсе нет.
– Ты опоздал. – Тейтерс садится на соседний велотренажер.
– У меня был прием у психотерапевта. Не мог пропустить, – отвечаю я.
– Не мог пропустить? Говоришь так, словно он тебе был необходим.
– Так и есть, – говорю я, сильнее налегая на педали.
– Все в порядке? – в голосе Тейтерса появляется беспокойство.
– Да. – Я притормаживаю и оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться – мы одни. Все ребята уже в раздевалке, готовятся к последней домашней игре в сезоне. Поскольку мы уже прошли в плей-офф по очкам, сегодня мы можем не надрываться. – Просто нужно было кое-что обсудить. На днях я рассказал Пенни о своей маме и о детстве. Это всколыхнуло старые проблемы. Все как-то запуталось, и я хотел побыстрее разобраться с этим дерьмом.
– В каком смысле запуталось?
Мы больше не крутим педали – просто сидим на велотренажерах и разговариваем. Я взъерошиваю волосы рукой.
– Ну, после этого разговора у меня появились чувства к Пенни, которые я вообще-то никогда не испытываю. У меня возникло острое желание обнять ее, прижать к себе, защитить.
– Потому что она тебе нравится, – говорит Тейтерс, и я тяжело вздыхаю.
– Видишь ли, в чем дело. Я думаю, что чувствую все это только потому, что вижу в ней важную женскую фигуру, которой никогда раньше не было в моей жизни, и хочу ее защитить.
– Тебе так психотерапевт сказал? – спрашивает Тейтерс.
– Мы пришли к этому выводу.
– Ага. А ты сказал ему, что не можешь перестать о ней думать в сексуальном плане?
– Я ничего такого о ней не думаю.
– Чушь собачья. Ты сказал, что не можешь выбросить ее из головы, и потому больше не спишь с другими женщинами.
– Ну да. Слушай, – я наклоняюсь к нему, чтобы прошептать: – это был лучший секс в моей жизни. Мне нужно время, чтобы прийти в себя.
– И ты сказал об этом своему психотерапевту?
– Нет, ему об этом знать необязательно.
– Обязательно. Ты ему рассказал только половину истории, чувак. Теперь он думает, что ты в ней потерянную материнскую фигуру видишь или еще что в этом духе. А в реальности дела обстоят так: Пенни Лоус перевернула твою жизнь, и ты понятия не имеешь, что с этим делать.
– Она не нравится мне в этом смысле.
– Чушь. Ты можешь отрицать это сколько угодно, но ты переспал с ней, потому что она кажется тебе привлекательной, и это факт. И теперь, когда ты узнал ее получше, ты начал понимать, какая она потрясающая, и не знаешь, как справиться с этим чувством.
