Льстить я не буду из гордости; пускай хоть эта гордость покажется тебе расстройством желудка. Впрочем, эту гордость я не могу оправдать, но что бы это ни было, только это мне неприятно будет унижаться, я и не унижусь. Таково мое убеждение.
Напрасно моя фраза показалась тебе нелепостью: да, я должен быть в ун<иверси>тете, потому что иначе я ничего не буду знать по выходе из корпуса{160}. Воина из меня не выйдет (военные науки меня не интересуют) — я или буду заниматься по необходимости, а прочее все — как это преподается! Математика — самый главный предмет — преподается сквернейшим образом, и виноваты не преподаватели, а программа. Одним словом, те, которые готовятся выйти из корпуса в артиллерийскую академию, должны пройти все сначала, хотя бы знали наш курс в совершенстве: все преподается слишком поверхностно. Все остальные предметы еще хуже, сам можешь посудить, если главный предмет — математика — преподается так скверно. Что же из меня выйдет по выходе из корпуса?
Каждый человек, мне кажется, должен быть специалистом по какой-нибудь части, вот почему я и писал «
Потом, всякий должен быть полезным членом общества — конечно, не требуется, чтоб он так собою пожертвовал, чтоб ходил босиком, — а должен по мере сил стараться удовлетворить потребностям общества, хоть бы, напр<имер>, полезно трудиться на каком-нибудь поприще, а не то, что ему кажется полезным деспотизм, так стараться ввести деспотизм. Нет, от него требуется, по-моему, не более как честное исполнение своих обязанностей, т. е.
Далее, я вовсе не свысока смотрю на корпусное образование и вынесу все, что может быть мне полезным, вынесу довольно много, но все-таки этого слишком мало…{161}
20 марта 1861 г.
Как в Москве приняли освобождение крестьян? Здесь — с восторгом. 5 марта{162} в театре публика пожелала, чтоб сыграли «Боже, царя храни». Как только заиграли, то оркестр положительно заглушили «ура», «браво» и аплодисменты, оркестр кончил, так и не было его слышно, только прорывались аккорды. Потребовали, чтоб сыграли во 2-й раз, — все это с оглушительными криками, и наконец в 3-й раз заставили сыграть.
Народ везде с восторгом встречает царя, но только у всех недоумение какое-то. «Что ж мы вольные, — говорят, — или как», — и в этом роде. Дворовые решительно обижены, но вообще весь народ чует, что дело идет к лучшему, хоть и приходится ждать 2 года, хоть и бог знает, что впереди, и крестьяне разных соседних деревень беспрестанно присылают депутации, чтоб благодарить царя, подносят хлеб-соль; таких депутаций очень много{163}.
Питер, 18 февр<аля> 1862 г.
Мне припомнилось, что я писал где-то: «Хоть бы на Амур отправиться». Теперь я думаю об этом. Ведь на Амуре тепло, потом я люблю поездки, переезды, путешествия, если хочешь. Мне доставляет большое удовольствие видеть новые места.
Потом мы с тобой трактуем, что негодны мы ни к какой деятельности, но ведь я этого еще не испытал, годен ли я или нет: мне кажется, что я на что-нибудь да гожусь. А деятельность на Амуре найдешь; я сегодня шутя сказал Дмитрию Николаевичу{164}: «Хоть на Амур отправляйся», — и объявил, что напишу об этом отцу, пускай-де раздумывают и охают с Елиз<аветой> Марковной{165}.Он мне сказал: «Ты подумай об этом; я тебе ручаюсь, что здесь тебе доставят славное место, только заикнись, что хочешь туда ехать. Все-таки здесь будут говорить: фельд<фебель> Паж<еского> корпуса — и схватятся, как за клад, словно туда готовы вербовать всякого, да мало решаются ехать — далеко. Если себе достать место «по особым поручениям», то знаешь, что ты если хочешь, то работы найдешь пропасть, если не хочешь, можно ничего не делать, а будут давать поручения разъезжать, а мне это с руки. Потом — близко к Америке, а у меня есть эта мечта перебраться туда и через Северную в Южную, со временем можно будет и это сделать, мало того, на казенный счет, наверное. Действительно одно плохо — далеко, но телеграф доведен до Тобольска или до Иркутска, а в довершение, если не понравится, можно всегда вернуться, глядишь, с переездами годика полтора или два прошли.
Вообще надо будет подумать об этом, поразузнать о
