Этим суматошным летом на даче она как-то вспомнила, что нет минеральной воды, и решила заехать по дороге в сельпо. Была одна за рулем. В магазине к ней подошел крупный испитый самец и начал, пристально рассматривая, предлагать разнообразные услуги. Остальные покупатели и продавец отвернулись, страшно занятые очень важными личными делами. Парень был под веществами, и то, что женщина никак не реагировала на его действия, товарища очень сильно распаляло. От любовных предложений он в течение десяти секунд перешел к тому, что он видал таких богатых сучек, и в прошлом году он в ФСО работал, и джип она насосала, а он и остальные братья голодают и т. д. Его злость закручивалась винтом, а вокруг Дины образовался вакуум, все отхлынули из этой части магазинчика. Динка уже начала прикидывать, сможет ли оглушить бутылкой «Боржоми» этого красавца или только раззадорит. А потом… вдруг подалась к нему, улыбнулась, взяла его за руку и пожала: «Брат, я понимаю. Не грусти, все точно будет хорошо». И еще что-то в том же духе. Действовала тогда абсолютно спонтанно, с выключенным сознанием. Мужик вдруг обмяк и замер. А Динка вышла, села в машину и очень быстро уехала. Через двадцать минут она уже была дома и пила из горлышка трофейный «Боржоми», а еще через час ее наконец накрыло, и она тряслась и ревела на всю ивановскую, как выражалась когда-то ее бабушка.
Семен, похоже, понял состояние женщины. Он похлопал рукой по дивану и усадил Динку рядом.
— А студента этого вашего очкастого, Ножкина, мы обязательно наградим орденом мужества. Вот не смейтесь, Дина, золотая. Не смейтесь. Я серьезно. Можете ему прямо сейчас набрать и сообщить. Это с вестью о смерти никогда поздно не бывает, а хорошие новости могут и опоздать.
— Ой, Семен Карломарксович! А давайте вы ему не орден, а бронь выдадите? А то, я думаю, Корокозин ему прямо сейчас повесточку оформляет. Как он желваками-то на него играл! — И Динка зябко поежилась. Ее начинало заметно потряхивать после всего пережитого.
Семен усмехнулся, глядя на женщину, и вызвал помощника:
— Сереж, а коньячку Дине Алексеевне и лимончика там организуйте, пожалуйста. Видите, человек простудиться может. Мерзнет девушка. — Потом начал рассматривать пушку в окне и наконец медленно произнес: — Вы, Дина, не сердитесь. Я и сам не ожидал такого формата встречи. Не был в курсе до последнего часа. А когда узнал, уже времени для маневра не оставалось. Да и что вы хотите? Это ж Кремль. Вот если бы такого не случилось, вот тогда бы я здорово напрягся.
Динка начала отхлебывать коньяк из стакана с подстаканником как чай, закусывая его сушками из хрустальной вазочки, и медленно продекламировала:
Васечка, покачиваясь, затормозил у дивана:
Динка показала большой палец Василию и доверительно сообщила Семену:
— Когда Васечка начинает декламировать стихи Бродского, значит, быть дебошу. Нам, наверное, всем уже хватит. Давайте я ребят заберу, пока мы вам здесь все в кабинете не разломали.
Но Семену очень не хотелось заканчивать вечер. Когда-то в детстве было такое же ощущение от вечеринок, которые собирали его молодые родители. Свободные, веселые, все время что-то изобретающие и в чем-то соревнующиеся — дети оттепели.
И он уверенно потянул Динку за плечо обратно на диван и позвал Андрея, которого простоватый с виду Кеша неожиданно загнал в угол на доске го:
— Андрюш, ну ее, эту игру. Давайте лучше про сегодняшние королевские игры поговорим. Вы мне свою оценку, а я вам секретного коньячку. Не для дам. Там градус такой, что приближает напиток к кизлярскому спирту, который воровали на коньячном заводе в девяностые. Ну, вы-то не можете не знать!
— А как же! Амброзия моей юности. Восьмидесятиградусный коньячный спирт и шоколад «Балет». Жили, как короли. — Андрей расхохотался, наблюдая, как хозяин кабинета извлек из недр стоящего в углу красавца-глобуса бутыль, завернутую в газету, и важно налил всем присутствующим мужчинам.
— За нашу победу!
— Без меня, значит, квасим, товарищи! — раздался капризный, со знакомыми интонациями голос, все вздрогнули и начали озираться по сторонам.
А Динка, весело хохоча, повернула к мужикам смартфон, с экрана которого на всю компанию укоризненно взирал Ипполит Первый, сегодня в образе Троцкого.
