Перейдем же теперь к критике. Она одновременно и очень глубокая, и очень простая. Аристотелевские доводы, говорит нам Галилей, не более чем паралогизмы. Они предполагают то, что нужно доказать. И это, конечно же, верно. Но сторонники Аристотеля вполне могли бы не принять эту критику, выводимую из упрека, которую адресовал им еще Коперник: Аристотель рассуждает не так, как ему кажется, – исходя из фактов, – а, совсем напротив, исходя из теории534. На что последователи Аристотеля с полным на то правом могли бы ответить: а) рассуждать иным образом невозможно; б) Галилей делает то же самое.
Действительно, аристотелевское рассуждение предполагает теорию или, если угодно, определенное понимание движения – как процесса, претерпеваемого предметом. Оно, кроме того, предполагает, что чувственное восприятие позволяет нам непосредственно постигать физическую реальность535, что это единственное средство ее постичь и что, как следствие, физическая теория ни в коем случае не должна ставить под сомнение непосредственно воспринимаемую данность.
Однако Галилей явным образом это отрицает. Сам он отталкивается от прямо противоположных допущений: а) физическая реальность не дана нашим чувствам, но, напротив, постигается разумом; б) движение не претерпевается предметом, остающимся безразличным перед лицом всякого движения, которое его оживляет, движение воздействует лишь на отношения между движущимся предметом и объектом, который остается неподвижным.
Будучи паралогизмом, с точки зрения Галилея, аристотелевское рассуждение само по себе не является уязвимым.
Тем не менее диалектически – по крайней мере, внутри «Диалога» – Галилей, конечно же, имеет право называть умозаключение Аристотеля паралогизмом. Еще не представив физические и механические доказательства неподвижности Земли, он устанавливает двойной принцип как оптической, так и механической относительности движения536.
Идея оптической относительности движения, разумеется, была известна всегда; и уже Коперник сделал из этого вывод о невозможности чисто оптического критерия различия между этими двумя астрономическими системами – геоцентрической и гелиоцентрической; действительно, всякое движение, наблюдаемое на небесном своде, можно интерпретировать с точки зрения физики одним или другим образом537. Именно этим и объясняется важность физических доказательств, которые приводили Аристотель и Птолемей.
Оптическая относительность движения несомненна. Потому, говорит там Галилей, ее следует принять в качестве «принципа» с самого начала обсуждения538.
Итак, начнем наше рассуждение с того, что, какое бы движение ни приписывалось Земле, для нас как ее обитателей и, следовательно, участников этого движения оно неизбежно должно оставаться совершенно незаметным, как если бы его вообще не было, поскольку мы смотрим только на земные вещи. Но, с другой стороны, совершенно необходимо, чтобы то же самое движение представлялось нам общим движением всех других тел и видимых предметов, которые, будучи отделены от Земли, лишены этого движения. Таким образом, правильный метод исследования вопроса, может ли быть приписано Земле движение, и если может, то каково оно, заключается в рассмотрении и наблюдении того, замечается ли у тел, отдаленных от Земли, какое-либо движение, равным образом свойственное всем им.
Это движение, общее для тел, отделенных от Земли, – это, собственно, дневное движение. Таким образом,
