На самом деле «принцип», установленный Галилеем, более общий, чем принцип оптической относительности; полагая, что невозможно воспринять движение, в котором мы сами участвуем, он тем самым предполагает физическую относительность движения. И, кроме того, он полагает ее эквивалентной и эквиполентной физической относительности движения. Действительно, если движение абсолютно не воспринимаемо для того, кто в нем участвует, из этого следует, что движение Земли никак не будет влиять на происходящие на ней явления. И это, говоря современным языком, подразумевает, что мы приписываем характеристики инерциального движения всякому движению вообще, в частности круговому движению.
У нас еще будет повод вернуться к этому вопросу. Пока же последуем за Галилеем.
Поэтому заметьте следующее. Движение является движением и воздействует как таковое, поскольку оно имеет отношение к вещам, лишенным его; но на вещи, которые равным образом участвуют в этом движении, оно не воздействует, совсем как если бы его не было540. Так, товары, погруженные на корабль, движутся постольку, поскольку они, отплыв из Венеции, проходят Корфу, Кандию, Кипр и приходят в Алеппо; Венеция, Корфу, Кандия и т. д. остаются и не двигаются вместе с кораблем. Но движение от Венеции до Сирии как бы отсутствует для тюков, ящиков и других грузов, помещенных на корабле, если рассматривать их по отношению к самому кораблю, и совершенно не меняет их отношения друг к другу, и это потому, что это движение общее для всех них и все они равным образом в нем участвуют. Если бы один тюк из корабельного груза отодвинулся от какого-либо ящика всего на дюйм, то это было бы для него бóльшим движением по отношению к ящику, чем путь в две тысячи миль, проделанный совместно с ним в неизменном положении541.
На первый взгляд, Галилей не говорит ничего нового и его учение, кажется, вполне может быть принято сторонниками аристотелизма – но только лишь на первый взгляд. Ведь не стоит путать, как это часто делают, аристотелевскую относительность движения с галилеевой относительностью (которую, впрочем, точнее было бы называть картезианской или ньютонианской). Действительно, по Аристотелю, движение как таковое непременно подразумевает систему отсчета, точку соотнесения. В частности, перемещение предполагает некоторую неподвижную точку в качестве основания для сравнения. Но для движения, изображаемого вовсе не как чистое и простое отношение между двумя пунктами, а опять же как процесс, действительно воздействующий на предмет, основанием для сравнения или соотнесения должна быть точка, которая действительно является неподвижной, – мир и главным образом неподвижный центр мира. В галилеевской концепции мы ничего подобного не находим: движение, понимаемое как состояние-отношение, не воздействующее на тело, отнюдь не предполагает существования точки, которая бы находилась в действительном и абсолютном покое; оно предполагает только существование точки или, точнее, тела, которое «лишено» рассматриваемого движения: тюки и ящики по отношению друг к другу, корабль по отношению к ящикам, Корфа и Кандия по отношению к кораблю и т. д. И Галилей делает из этого вывод, что движение, будучи общим для нескольких предметов, незаметно и как бы не существует, коль скоро речь идет об их отношении друг к другу, поскольку между ними ничего не изменяется; и что оно не производит никакого иного действия кроме того, что связано с отношениями, существующими между этими предметами и другими вещами, которые лишены данного движения.
