Декарт, впрочем, вероятно, не согласился бы с нашим видением и отказался бы называть себя последователем Платона730. В чем, однако, он вовсе не был бы неправ. И тем не менее разве не является картезианское представление о врожденных идеях не чем иным, как дальним родственником платоновского припоминания? Разве картезианская протяженность не отсылает нас к χώρα Платона?731Разве их представления о науке не совпадают? И в знаменитейшем фрагменте «Рассуждений о методе», в котором Декарт отвергает схоластическое понимание математики как науки, которая служит лишь механическим искусствам732, разве не присоединяется он тем самым к платонической традиции, которая благодаря Клавиусу733сохранилась до его дней? И наконец, провозглашая главенство математики в естествознании и, более того, возможность сведения последнего к первой734, разве он не становится сразу же в ряды платоников?
Но, с другой стороны, как же этот новый платонизм далек от древнего! Ведь, в сущности, если благодаря Декарту отныне мы можем понимать пространство в мысленном акте, а не через «нечистое» [эмпирическое] познание и заменить, таким образом, миф наукой, если благодаря Галилею движение отныне оказывается подчиненным численному закону, то, с другой стороны, это пространство и это число утрачивают космологическое значение, которым они обладали у Платона.
Наука Галилея и Декарта победила. Однако никогда еще за победу не приходилось так дорого заплатить.
Речь теперь пойдет о проблеме, затронутой нами в самом начале этого исследования: если Галилей не сформулировал принцип инерции – как, мы полагаем, нам удалось показать, – почему его ученики и последователи были уверены в том, что нашли этот принцип в его трудах? И другая проблема: если Галилей – как, я полагаю, нам также удалось показать, – не только не представлял, но и не мог представлять инерциальное движение по прямой, как же случилось, что это представление, перед которым отступил ум Галилея, могло показаться столь простым, очевидным и само собой разумеющимся для его учеников и последователей?
На наш взгляд, последний вопрос превалирует над первым, ведь именно потому, что представление об инерциальном движении, т. е. о вечном движении по прямой, казалось для них очевидным и ясным, ученики и последователи Галилея (а вслед за ними и множество историков) полагали, что видят описание и утверждение этого представления в работах своего учителя. Однако сразу же отметим: если им казалось, что это так, если, обгоняя Галилея на пути, ведущем к геометризации пространства и математическому описанию действительности, они сумели, даже не заметив этого, освободиться от последних оков – тяжести, – которые приковывали Галилея к приземленности физики, и свободно взлететь в небеса математических сущностей, то всем этим они обязаны Галилею – его примеру, его учению, его воспитанию. По этой причине они в какой-то мере правы, приписывая Галилею открытие, которого он не совершал, и отыскивая в его работах то, что там, безусловно, не было выражено непосредственно, но наличествовало «в зародыше».
Изложим, однако, все это более детально и для этого передадим слово самим последователям Галилея.
Конечно же, они «тяжелые». Разумеется, Кавальери говорит о «внутренней тяжести» тел. Но эта внутренняя тяжесть – что нельзя не признать – более не мыслится как нечто неотторжимое от физического тела. Хотя он пока называет ее «внутренней», для Кавальери тяжесть полностью овнешнествлена. И тем самым всякое различие между «естественным» и «насильственным» движением для него окончательно стирается.
Послушаем, однако, что говорит Кавальери735:
