Таким образом, понятие времени играет в мысли Галилея (и для нее) ту роль, какую реальная каузальность играла в мысли Бекмана и Декарта (и для них). Однако справедливо будет признать, что тот факт, что он мог – или умел – преодолеть всякое конкретное представление способа, которым осуществляется движения и ускорение (сила, притяжение и т. п.), позволил ему удержать, так сказать, равновесие на этой тонкой, как лезвие, грани, где в случае движения природная реальность совпадает с математической.
Галилей преуспел там, где Декарт потерпел неудачу. Он сумел ухватиться и удержаться за (и благодаря ей) парадоксальную идею движения, положив ее в основу своих рассуждений. Декарту, по крайней мере в своих начинаниях, не довелось этого сделать.
Можем ли мы ставить ему это в упрек? Разве не указывает это картезианское сопротивление на нечто имеющее основополагающую важность? Мы, в свою очередь, охотно в это верим: классическая идея движения (та самая идея, к которой Декарт вернется несколько позднее и которая позволит ему сформулировать принцип инерции, взяв своего рода реванш над Галилеем) не столь ясна и отчетлива, как кажется и как казалось Декарту. Изменение, которое есть состояние… Тождественное, которое есть Иное… эти идеи можно соединить лишь «насильственным образом», как это некогда сделал платоновский демиург.
Важнейшая заслуга Декарта как физика, несомненно, состоит в том, что он придал закону инерции «ясную и отчетливую» форму, отведя ему должное место.
Вероятно, можно было бы возразить, что в то время, когда это произошло, в год издания «Первоначал философии» – через двенадцать лет после «Диалога», шестью годами позже «Бесед и математических доказательств…» Галилея – это не было ни особенно похвальным, ни трудноисполнимым достижением. Действительно, в 1644 году закон инерции более не представлял собой совершенно новую или неслыханную идею: совсем наоборот, благодаря трудам и сочинениям Гассенди, Торричелли и Кавальери он приобрел статус общепризнанной истины. Можно, кроме того, прибавить, что, если сам Галилей не сформулировал эту идею
Можно было бы сослаться на суждение Ньютона, который целиком приписывал заслугу первооткрывателя Галилею, обходя Декарта молчанием; и если бы мы, отстаивая права последнего, указали бы на тот факт, что Декарт сформулировал закон инерции еще в своем трактате «Мир», то на это, в конце концов, можно было бы ответить тем, что, как было показано нами, принципом сохранения движения мы обязаны скорее Бекману, нежели Декарту380.
