«Когда около часу дня взбежал я по лестнице, у самой верхней ступени стоял верховой казак, который не захотел пропустить меня. Зараженный духом легкомысленной свободы, которая только что окружала меня, я на глазах у всех перелез решетку, составлявшую перила лестницы. ‹…›
Возле трупа все еще толпились люди.
Но простонародья было меньше.
Появилось много пиджаков и грязных манишек.
Вишен никто уже не покупал.
Какие-то девицы подбрасывали прокламации и сами же их поднимали. ‹…›
На бочке, неподалеку от трупа, стоит пожилая, некрасивая женщина и, ударяя кулаком по ладони, говорит привычную речь, заканчивая каждую свою фразу спондеически[51]: „тиранами“, „Победон
Вдруг она перебивает себя и кричит: „Товарищи, долой провокатора! Среди вас провокатор“, – указывает пальцем на кого-то высокого, здорового, с проседью.
Судя по фуражке, это был морской стражник. Он что-то сказал про жидов, которые „мутят“, но сказал тихо, шепотом, без злобы, замахнулся палкою, ее у него перехватили и некрасиво ударили ею по лицу. Он выругался, его приподняли, его отпустили, на время он исчез, точно провалился в толпу, потом раздался выстрел, и он, страшно бледный, схватившись за живот, перегибаясь влево, тихонько пошел к пакгаузу. Я тогда не понял, что выстрелили в него, и только потом, когда увидал его мертвым, вспомнил о выстреле. Кроме этой женщины, было еще много ораторов, но все они говорили о своих теориях, о своих программах, о своих конечных целях, все они полемизировали друг с другом, а о том, что делать сейчас, сию минуту, как использовать нынешнее положение, и не заикались.
Бундисты нападали на эсеров, эсеры на эсдеков, эсдеки на анархистов – толпа сумрачно слушала их и молчала».
И вдруг свидетель-мемуарист делает неожиданный вывод:
«Вообще, чувство законности и единения было в толпе необычайное. Не толкались, уступали друг другу дорогу; как в церкви, передавали пятаки через головы, прося ближе стоящих к трупу передать их матросу, так что иной пятак проходил через десятки рук и неизменно доходил по назначению»[52].
В тексте Чуковского узнаются многие мотивы и детали фильма:
• палатка Вакулинчука из брезента, натянутого на тонкие шесты, в конце мола;
• крестящиеся и плачущие бабы у палатки;
• записка на теле Вакулинчука (автор забыл фамилию матроса и почерпнул ее ошибочное написание – Омельчук – все в том же журнале
• матрос, читающий вслух обращение команды к одесситам;
• пятаки, передаваемые как пожертвование на похороны.
Гораздо более значительны и показательны отличия фильма от описания. Можно даже утверждать, что Эйзенштейн опровергает очерк Чуковского. Убраны все мотивы, которые окрашивают ситуацию траура иронией и даже издевкой: на экране нет ни праздничного настроения толпы с веселящимися детьми, ни предприимчивых торговцев, ни обстановки пикника на молу, ни яростных препирательств адептов разных политических партий…
