С начала 1930-х годов Эйзенштейн открыто говорит о том, что стремится к освоению в кино обратной перспективы. Поначалу он упоминает о ней в разработке замысла «Москва» (1934). Затем в фильме «Бежин луг» (1935–1937) планирует с помощью Владимира Нильсена использовать рирпроекцию, чтобы задний план в кадре был крупнее переднего, – это оптически создало бы эффект перспективы, направленной в зал. И, наконец, в «Иване Грозном» добивается подобного эффекта построения благодаря сопровождающим действие фрескам в соборе и в царских палатах[131].
Однако первые шаги в этом направлении он сделал уже в «Броненосце».
Вернемся к статье «О строении вещей».
Третьим из «предков» замышленного в Одессе финала сеанса там назван «раздир завесы – завесы храма в момент свершения трагедии на Голгофе».
Надо признать: в 1939 году советскому режиссеру разумнее было бы вовсе не вспоминать Евангелие, особенно после смертельно опасных обвинений в «формализме и мистицизме», предъявленных ему из-за запрещенного и вскоре уничтоженного фильма «Бежин луг», действительно строившегося на библейских и евангельских образах.
Более того, последующая «оговорка» («…трудно сказать, какие из этих ассоциаций и воспоминаний способствовали оформлению моего замысла») заставляет подозревать, что первой ассоциацией, родившей идею, была как раз фраза из Евангелия от Матфея:
«И вот, завеса в храме раздралась на-двое, сверху донизу…» (Мф. 27:51).
Ассоциация с моментом распятия на Голгофе была не поверхностной и не случайной – она укоренена в режиссерской трактовке всей «Встречи с эскадрой».
Пятый акт фильма начинается митингом на корабле – обсуждением вопроса, что делать дальше: высаживать десант в Одессе, как предлагали «делегаты с берега», или выйти в море навстречу царской эскадре, высланной на усмирение бунта. Матросы выбирают второе.
С момента завершения сцены митинга начинается подспудное выявление темы самопожертвования экипажа, решившегося на возможное сражение с целой эскадрой ради спасения мирного населения от новых репрессий[132].
Напомню, что придуманный для фильма расстрел одесситов на лестнице был преображением
Судя по сентябрьской сценарной разработке, поначалу предполагалась одна сцена митинга на броненосце: прибытие делегатов, поднятие красного флага и спор о возможности высадки на берег. Однако она была разделена на две – возможно, еще во время съемок в Одессе или при монтаже фильма в Москве. В третьем акте, после траура по Вакулинчуку, «делегаты берега» призывают: «Врагу должен быть нанесен решительный удар», а вопрос о десанте обсуждается в пятом акте – после трагедии на Одесской лестнице.
В развитии пятого акта все более проступает его сходство с актом вторым: противостояние громадных стальных чудовищ и лиц взволнованных потёмкинцев, готовящихся к бою и гибели, рифмуется с ситуацией подготовки к расстрелу на юте. Когда броненосец оказывается «на расстоянии выстрела» перед орудиями эскадры, как горстка матросов на юте – перед винтовками караула, перекличка становится очевидной.
Эйзенштейн находит возможность как бы вызвать тень Вакулинчука, двумя титрами напомнив о его подвиге самопожертвования. В сцене траура на молу титры цитируют слова из реального обращения потёмкинцев к одесситам: «Один за всех» и «Все за одного». Эти титры перефразированы во «Встрече с эскадрой»: «Один на всех» и «Все на одного».
Ситуация готовности на гибель, подчеркнутой предсмертным, прощальным объятием потёмкинцев у орудия, достигает кульминации в момент появления титров:
«Выстрел?»,
«…Или…» —
и разряжается крупной, во весь экран надписью: «БРАТЬЯ!».
За повтором спасительного возгласа Вакулинчука следует кода братского единения.
Отметим, что обе ситуации, основанные на реальных фактах, преломляют в себе мифологическую образность – не только евангельское свидетельство о самопожертвовании Христа, но и ветхозаветное предание о грехе Каина, убившего брата Авеля[133].
Миф о грехе братоубийства весьма актуально и остро воспринимался в годы Гражданской войны в России. В сознании Эйзенштейна он должен был получить особое измерение, когда в 1920 году для него обновился сам идеал Братства: его принял в общество розенкрейцеров Lux Astralis («Звездный Свет») «епископ» Богори Второй, в миру – теолог, поэт-импровизатор, художник, археолог, этнограф Борис Михайлович Зубакин.
