«Орудие сверхуничтожения навсегда должно уничтожить самую тенденцию уничтожать друг друга.
Конечно, это во многом слова. Добрые намерения.
А часто даже и не добрые, а простое лицемерие.
Но произнесенное слово живет. Формирует сознание. Творит концепции, рождающиеся от декларированного слова.
Концепция ищет путей реализации.
Проходит время, и концепция пробивается в реальность.
Конец XVIII века провозгласил идею Свободы, Равенства, Братства. ‹…›
Идея будет блекнуть и заглушаться, атаковаться и извращаться, под нее будут подкапываться и ее будут облыгать.
Но вместе с тем, все более раскаляясь и извиваясь под ударами противников, она будет видоизменяться и крепнуть, от болванки провозглашенных лозунгов переходя к конкретной форме, и из горнила борьбы выйдет сверкающей, обновленной, конкретной и реальной»
Через шесть лет после смерти Эйзенштейна, в разгар холодной войны, 24 октября 1954 года, в День Организации Объединённых Наций – ее Генеральный секретарь Даг Хаммаршёльд ввел традицию: для всех, кто работает в ООН, устраивать симфонический концерт. Он выступил перед первым концертом с заявлением, которое начиналось так:
С этого концерта ежегодно в день создания ООН исполняют финал Девятой симфонии Бетховена, в котором звучит призыв из оды Шиллера «К радости»:
И – как заклинание, как обещание, как убеждение – хор поет слова, которые, возможно, вспоминал Эйзенштейн, когда искал финал «Потёмкина»:
Монтажный ряд кадров эпизода «Крестный ход в Александрову слободу» (1-я серия)
Кадр, историей которого мы займемся, – сверхкрупный профиль царя Ивана над вереницей крестного хода москвичей, растянувшейся по бескрайнему снежному полю.
Самый эффектный кадр из «Ивана Грозного», он постоянно воспроизводится в книгах и журналах, на плакатах и в прокатной рекламе, на выставках и в заставках телепередач. Конечно, не случайно: он воспринимается как эмблема – визуальная формула постановки Эйзенштейна.
Кадр представляется настолько безусловным, что кажется априорно родившимся в воображении автора. Логично предположить, что именно он определял стиль и даже проблематику всего фильма или, по крайней мере, эпизода «Крестный ход в Александрову слободу» – финала первой серии.
