– Тебе определенно нужно побыть одному и переварить всё мною сказанное. Но я не удивлена, я знала, что ты рано или поздно высвободишь свои нетрезвые чувства и обретешь покой душевный на некоторое время. – лаконично, даже задорно произнесла Фелиция.
– Может быть. Однажды я отпущу тебя, не буду больше докучать тебе. Отпущу тебя на волю, словно птицу из душной клетки.
– Скорее себя.
– Но не сейчас. Мир создан для меня, вокруг актеры, которые играют свои обыденные роли, они счастливы, и лишь я один импровизирую, или вовсе наоборот. Я не могу обвинить тебя в расчетливости, сухости взаимоотношений или черствости сердца, нет, таков суровый закон мира сего, что меня невозможно полюбить. Потому не смею обвинять или судить тебя, твои действия и слова, к сожалению, предсказуемы. Фелиция, ты обычная уникальная девушка, а я безумец, дерзнувший соприкоснуться с тем, чего недостоин. Прости меня. – говорил слезно Феликс.
Их диалог окончился на грустной минорной ноте, одна единственная клавиша завершила череду излияний карающего ненастного сердца юного Феликса, готового в любой неподходящий момент потерять всякое сознание, отчего он облокотился на спинку шершавого стула, и тяжело дыша, смотрел смущенно в пароксизму сатиры небытия неразделенности любви сквозь непроницаемую действительность своего драматичного бытия. Соленые потоки на его лице обжигают кожу, руки его дрожат, а ноги вопрошают у души сигнал к бегу, его горло пересохло, его тело сотрясает нервная дрожь здравого сумасшествия. Он чувствует неминуемое падение, еще немного и он разобьется насмерть, но умереть нисколько не страшится, поскольку отправил в мир, в воздушное пространство сотню слов, которые благополучно донеслись до проницательного слуха девушки, она услышала их, запомнила, посему он оставил вездесущую память о себе, и вечно будет жить в ее воспоминаниях. Фелиция позабудет тех кавалеров уверенных и красивых, но скупых на чувства и слезы, разучившиеся плакать, они смешаются толпой в ее памяти, а он, кропя манжет рубашки каплями живой воды, навсегда врежется в ее мироощущение, потому отныне видимость человеческой сущности стала для нее шире и многогранней.
Правдой является истина о бессмертии души человеческой, раз она способна вынести столько смертельных ран. И душа его кричала и рвалась на волю, страшный вопль рыданий сотрясал его внутреннее естество. Но никто из людей не слышит наши крики, когда с нами творят несправедливость. Не слышат когда ругают и бьют ребенка, в то время как детство должно быть наполнено счастьем и довольством. Известно, что повзрослев, мы и так вдоволь набьем синяков, еще впереди скорби и неприятности. Став взрослыми заимеем понятие – ответственность, тогда с какой целью малое дитя лишают ласки и родительской заботы, требуют от ребенка возношения и почетных заслуг, потому дитя так кротко молчит, по причине боязни, но в душе своей стонет и кричит неистово. Еще когда нам дико плохо, мир словно переворачивается, нам грустно и больно, но люди вокруг с улыбками на лицах проходят мимо, либо вовсе отказываются воспринимать наши слезы, демонстративно продолжают эгоистично довольствоваться радостями своих жизней, не замечая других. И мы кричим им – услышьте нас, но тот глас бесследно растворяется в темном безвременном вакууме пустых комнат. Если бы только они расслышали те крики, что оглашают люди обремененные бременем нести свой крест без ропота и прекословий. И как бы художник не сопротивлялся и не любил свое предназначение, возложенное на него Господом, вопреки суждениям своим, вопреки желаниям своим, он всё равно берет в руку кисть и начинает писать картину своей гениальной жизни. Таким образом, и Феликсу больно находиться рядом с Фелицией, чувствуя себя окрылено-возвышенно вознесшимся, и скверно-подавлено униженным, терзаемый двуличьем, юноша страдает безмерно, ведь всегда недостоин и доли ее внимания.
А, а, а, а, а, а, а…р, р, р,… – кричит он в душе своей отчаявшейся, превозмогая укоры судьбы, стонет кроваво сердечно, тем самым скоро лишая себя способности мыслить разумно, полностью предается чувствам, слывет окончательным сокрушением надежд. Смотрит в глаза любимой девушки и беззвучно твердит – “Круши мой мир и на тех развалинах я воздвигну новый. Создай свой мир, и я более не трону оный!” Но вместо тех метафор он тихо проговорил следующую прозаичную канцону.
