На площади грозно покачивалось людское море. Гудел прибой голосов… На площади из моря голов вынырнул приехавший из парламента социал-демократ. Он взобрался на крышу своего авто. Так взбираются на утлый плот в море. Качались головы. Море качалось. Депутата на плоту авто начинало укачивать от этого вида. Он почувствовал, что голос его жидок и писклив…
— Товарищи инвалиды и безработные!.. Парламент примет ваших делегатов, если остальные вернутся по домам… Правительство дает бесплатный проезд и продукты…
Голодным головам чудилось мягкое купе и горы снеди…
— Да, да… питание будет выдано уезжающим…
Море голов притихло. Качка стала меньше. Депутат почувствовал, что морская болезнь, как будто, проходит. Осталась легкая отрыжка… Но вдруг чей-то голос из глубины человеческого моря крикнул:
— Вон!
И море вздыбилось, замахало гребнями рук, заревело волнами криков, наступало на плот… Депутат, хватаясь за воздух, качался.
Автомобиль с бледным депутатом сильная волна толпы выбросила с площади под свист и грохот…
Так свистят и грохочут волны в шторм на северных морях…
Тихо течет мутная река через город. Чуть покачиваются на привязи лодки, паромы. В тумане мост через реку. На мосту мешки укреплений, пулеметы, полицейские. Когда показались первые ряды голодного похода, идущего к мосту, полицейский офицер театрально выстрелил в воздух и крикнул:
— Движение через мост закрыто ввиду ветхости моста!
Впереди голодного похода угрюмо стоит грузный фронтовик. Он спокойно командует:
— С дороги!
Над мешками появляется дым залпов. Ткнувшись в плечо соседа, упал старик знаменщик. По городу разнеслось: «Расстреливают голодный поход…» Бежали рабочие дружины. Бросали работу изголодавшиеся конторщики. Захватив оружие, бежали из казарм, сбивая дневальных, замученные муштрой солдаты. Лодочники, схватив багры и весла… И худые чиновники, романтически пряча находу «Смит и Вессон».
— К мосту!..
Над мостом вздымался дым залпов.
Опрокидывая мешки, поворачивал и пулеметы. Шаг за шагом, беря каждую пядь моста телами, шла армия голода…
Через площадь льются голодные полки. Они поют:
Они идут туда, где в дыму лежат тела на мостовой. Как цепные собаки, рвались пулеметы. Беспомощно метались слепые под пулями. Падали и разрывались зловонными клубами газовые бомбы. И люди от слез не видели ничего: они терли мокрые глаза. Из дыма ползли полицейские броневики, и ветераны, калеки переживали второй раз войну. Как и тогда — их душит газ, как и тогда — тела валят пули, и ползут танки. Только тогда тела были целые, а сейчас добивают обрубки тел.
Одноногий человек, запрыгав на костылях, бросился один навстречу броневику и, страшно занеся костыль над головой, крикнул:
— Стреляйте в нас! Это будет платой за наши раны!..
Шли в бой солдаты армии голода. Шли завоевывать право дышать ветром цветущих лугов, право на труд у огненных горнов, право любить, щуриться на солнце, право видеть радостными своих детей в брызгах реки на солнце, право улыбаться… За право жить расправив грудь, дышать, трудиться, петь песни, любить… падают лохмотья в кровь… Этим миллионам осталось умирать о голоду. Они предпочитают умирать в бою, в мертвой схватке с миром, обрекшим их на голодную смерть.
Почки набухали в дни, когда набухали ненависть и горе, скопленные веками.
Почки раскрывались, рвались побегами листьев — так раскрывались здания домов, так бежали кварталы…
Таяли снега, бурно неслись вешние воды, как неслись потоки демонстраций.
В дни, когда бледно-зеленые листья деревьев просвечивало солнце, когда парки окутаны запахом липовых почек, шла, сметая гниль зимы, весна человечества…
Эта весна рвалась грудью из лохмотьев голодного похода.
Левая часть сцены — невеселая комната с лестницей наверх, в глубине. Правая — грязный коридор. Комната пуста. В коридоре хищно крадется госпожа Шлюк. Она подходит к дверям. Вытягивает свою длинную морщинистую шею, прислушивается. Резко распахивает дверь и врывается в комнату.
