Старый счетовод фирмы «Ортиг и Сыновья» приобрел странную привычку со всего разбега таранить лысым черепом стены комнаты, поэтому она почти доверху обита коричневыми тюфяками. Иногда счетовод Люне сдирает больничное белье со своего белого и худого тела. Ложится на пол посредине комнаты и, озирая взбухшие тюфяки стен, считает себя серебряной ложкой, покоящейся в обитой атласом теплой и тесной шкатулке. Худенькой ложкой, которую он подарил своей жене в день серебряной свадьбы.
Ночью, когда при свете слишком экономной лампочки припухшие стены кажутся багровыми, на них собираются черные вентиляторы со всей больницы. Они проползают в щели под дверью, в замочную скважину, вначале, как клопы, хмуро сидят на стенах… но потом… А-а-а! Они опять жужжат! Их моторы зло гудят. Люне обливается потом от страха и начинает стонать. А-а-а! Услышав его стон, пауки-вентиляторы срываются со стен, кружатся, пролетают так низко, что почти задевают острый череп. Люне вскакивает на кровать и, прыгая, отгоняет их, как шмелей.
Ночью к Люне приходят различные машины. Пневматические буравы дробят череп. Тяжелые жатки давят его костлявое тело.
Потом счетовод мчится на бесконечном конвейере. По обе стороны его стоят стальные автоматы, подобные Энрику-9, которого он видел у соседа в меблированных комнатах «Ноев Ковчег». Эти стальные люди ловко стаскивают Люне с конвейера. Один отвинчивает ему ухо, другой вырывает ступни. Безногий счетовод лежит на спине… Покачивается лента конвейера. Мелькают занесенные над ним руки автоматов. Огни ламп. Прожужжал, как муха, вспорхнувший вентилятор. Вдруг какой-то автомат грубо стянул тело с конвейера на стол. Через секунду Люне почувствовал, как в его внутренностях жадно и быстро закопошились холодные стальные пальцы. Они нащупали печень. Вырвали ее. Затем он опять был брошен на конвейер.
Надвигалась грозная машина. Люне уже лежал под ней. Бурав, вращаясь, опускался к его черепу. Счетовод орал, бился, защищал свою голову…
Он лежал на полу около кровати и извивался в судорогах. На нем сидели двое санитаров и старались удержать его руки и ноги.
Вскоре г-н Люне был переведен из буйного отделения в тихое. К нему вернулись воспоминания о прошлой жизни, ровной, как черта итога. Он больше не долбил черепом стен казенной больницы и только еле слышно бормотал цифры.
Когда на утреннем обходе розовый врач открывал дверь палаты и весело спрашивал его:
— Ну! Господин Люне! Как мы себя чувствуем в это прекрасное утро? —
счетовод всегда отвечал:
— 2485!.. 2485!..
Это означало: «Лучше… лучше…»
Если санитарка, недовольная тем, что Люне не доел обеда, ворчала:
— Нельзя так, господин математик. Кашку надо съедать до конца!.. —
счетовод устало говорил:
— 137… 1080… 56… 56…
Санитарка уже понимала, что это значит: «Оставьте меня в покое с вашей кашей».
Иногда он еще воображал себя машиной. Начинал пыхтеть, топать ногами, и его руки двигались словно рычаги.
В саду этого дома, переполненного страстями, величием и стенаниями, во время прогулки «тихого отделения» счетовод обрел первого в жизни друга. Это была застарелая дева Ангелина Коц.
Четырнадцать лет она просидела у мультипля центральной телефонной станции Этборга.
Пять тысяч дней она своим каркающим голосом повторяла: «8–37–54? Готово! 2–12–65? Занято. Занято!»
За какую-то небольшую провинность этот хриплый и костлявый придаток старой роговой трубки выгнали из сумрачного зала проводов и воплей цифр.
Она пыталась устроиться на работу переписчицей, но держалась на новом месте не дольше дробной недели. Стоило в конторе раздаться звонку, как м-ль Коц делалась невменяемой. Вскакивала, опрокидывая чернильницу, хватала ручки и карандаши, втыкала их в стены, крича:
— 4–95–11? Готово!
Стоило под окном проехать звенящему велосипеду, м-ль Ангелина пугала всю контору воплем:
— Занято! Занято! 7–35–22?.. Занято!
Тут, на аллеях, устланных влажными желтыми листьями, началась их дружба, более возвышенная, чем любовь.
Несчастная телефонистка нашла в лице старого счетовода близкого и понятного человека.
Они вместе вдыхали аромат величин и наслаждались разговором.
Если бы вы знали, какими прекрасными мыслями и чувствами был наполнен такой диалог:
— 21235?.. 1117… 1117… 8935664… 499… 2! 102!..
— 12… 50004?.. 31… 31.31… 799? 9?.. 1245… 448…
Однажды вечером больной № 1475 сбежал из сумасшедшего дома.
До глубокой ночи он просидел в мусорном ящике соседнего двора, боясь погони. Затем стал пробираться в центр города. Ему понравилась широкая, залитая асфальтом площадь, и он назвал ее «площадь Сальдо»… Длинный и ровный переулок он переименовал в Контокоррентный проспект. На площади Баланса он остановился у здания, занимаемого фирмой «Ортиг и Сыновья». Вошел в парадное. Швейцара не было. Направо, в торговом отделе, уборщица ставила стулья и корзины для бумаги на столы и двое полотеров готовили воск.
Вот налево дверь в бухгалтерию! В зал, где двадцать лет жила его душа!
Он проскользнул в полутемную бухгалтерию. Свет из вестибюля сквозь матовое стекло двери тускло освещал зал.
