— Микроб! Мы должны продать пастору Квирсу продукт моих каллиграфических бдений — второй сборник его демагогических монологов над трупами, или нам придется ловить и есть блох, которые с вашим переездом в мое жилище расплодились, как муравьи на лесных полянах. Ужинать можно, для разнообразия, клопами и мокрицами, которых у нас тоже в избытке. Не изображайте приступ тошноты… Что вы делаете, микроб?! — в ужасе закричал Эпигуль. — Вы совершенно одичали! Вы плюете на тротуар! Вы хотите, чтобы «полиц» нас оштрафовал на три стейера? Вы понимаете, что такой крезовой суммы мы не заработаем вовеки. Нас сошлют на галеры или на каторгу за неуплату штрафа… Кстати еще о съедобном. Не так давно я перелистывал книжную труху у букинистов. Нашел старую пьесу площадного театра. В комедии хозяин плохо кормит своего слугу Арлекина. В первом действии я нашел ремарку, прочтя которую, начал так хохотать, что букинист побежал звать людей и искать смирительную рубаху. Сейчас меня это уже не смешит. Ремарка такая: «Арлекин гоняется по сцене за мухами, яростно, как кошка за мышью. Ловит и жадно ест мух от голода…» Мы должны найти этого проклятого пастора раньше, чем наш пищевод засохнет, как сушеная груша.
За последнюю неделю престарелый доктор философия и его бледный спутник так часто стали шляться по кладбищу в поисках пастора, что старший сторож, набивая как-то трубку табаком, сказал своему помощнику:
— Следи хорошенько за этими проходимцами. Неладно что-то. Никак, они намечают свежие могилы, чтобы ночью с покойников сдирать одёжу. Смотритель сказал: «Еще пара разграбленных могил — и придется закрывать лавочку. Никто хоронить не будет. Все в крематорий кинутся».
Помощник высказал еще более омерзительное предположение о цели частых прогулок наших друзей, намекнув на то, что старик развратник, а этот бледный — его любовник.
Церковь, или, как в Этландии говорят, «ригэ» св. Маврикия помещалась у черта на куличках — в одном из южных предместий.
Она стояла на краю большой, поросшей травой площади, нахлобучив острые шапки черно-красных крыш на свои пожелтевшие от старости стены. За ней ютился беленький домик, целомудренный, как девушка в белом платье под красной шляпкой.
Доктор Эпигуль и Куарт, приблизившись к дому пастора, услышали неимоверный грохот, несшийся из окон. Как будто кто-то внутри дома бил посуду, выламывал половицы, печные дверцы, швырял подносами и мычал, как околевающая корова…
Пастор Квирс стоял посредине комнаты в жилетке, потный и разъяренный. Его огненные усы слились с медными щеками и шеей. Он ругался, как грузчик, размахивал руками, дирижируя… джазбандом. Вокруг него сидело человек десять утомленных и злых джазбандистов. Они курили, переругивались между собой и с остервенением разучивали какой-то хорал…
…Красномордый пастор Квирс, вытирая огромным платком росу со лба и шеи, скорбно жаловался Эпигулю:
— Мой сын! Я испробовал все… Вместо того чтобы по вечерам отдаваться тихому изучению проповедей святого Августина или услаждать свою душу откровениями апостола Павла, я вцепился в свои волосы. — (Эпигуль сочувственно посмотрел на красную шевелюру Квирса). — Тормошил голову. Понукал ее, как рыжую клячу: «Чем бы… Чем бы привлечь прихожан в церковь?..» Они предпочитают кино — скамьям с молитвенниками. Чудесно! Я стал устраивать — после проповедей — кино в святом Маврикии. У меня пошли «Золотая лихорадка», «Тайна цирка Мегано». Я не остановился перед тем, чтобы пойти на компромисс со своими взглядами. Пока в храме раздавались громыхающие голоса и весьма двусмысленные песенки — я молился: «Господи, прости! Во имя возвращения бегущих овец надеваю я козлиную шкуру». Шли сеансы тонфильмов «Голубой ангел», «Она его любила», «Маркитантка Лулу»… Но все лопалось. Я вырывал боевики и торговался за второй экран и скидку. Мой сын! Я — в отчаянии! Прихожан становится все меньше. Старые и молодые — они пляшут. Они влюблены в негров. Вместо сочинения проповедей — я должен ругаться с банджо и саксофоном… Но я верну Всевышнему его заблудших детей.
Тут пастор Квирс угрожающе засучил рукава и злобно крикнул джазбандистам:
— Что за шум! Повторим № 6. Тромбон! О! Тромбон… Бамкэ! Сколько раз я вам говорил!.. Вы тя-не-те… Тут нужен огонь! Туам… туам… та… та! Бамкэ, вы будете играть в святой церкви, а не в баре! Подумайте! Если Бог и сможет слушать впервые джаз, то только в хорошем исполнении. Это святотатство — угощать всевышнего фальшивым тромбоном…
Новый какофонический вопль заставил пастора схватиться за голову и броситься в изнеможении в кресло около Эпигуля.
