Ах, в Этландии умеют любить. О! Когда, например, старый счетовод Люне испытывал желание любить, он шел по «Кеплер-рут» до площади, где на углу медленно и деловито прохаживаются женщины с сумочками. Однажды он выбрал самую толстую и пошел за ней. Она пропустила его в свою комнату. И тихо закрыла дверь на ключ. Села, медленно снимала боты. Повесила на кровать сумку и шляпу. И затем, став около худого геморроидального счетовода, тяжело дыша, принялась стаскивать с огромного тела кофточку, которая не хотела слезать, юбку, которая трещала, сползая с бедер. Бедер, похожих на бока громадной бочки. Комната от пола до потолка наполнилась колеблющимся розовым мясом. Эти розовые тучи грузно обрушились на кровать и застыли, как ледниковые валуны. И когда одно из облаков, оказавшееся толстой рукой, потянулось к Люне и потащило его в колеблющуюся трясину тела, счетоводом овладел страх. Из этой раскаленной потной кучи раздался хриплый и нежный голос:
— Как тебя зовут?..
Кладбище в высоконравственном городе Этборге служило убежищем для запретной любви. Для любви бездонной. Для несчастной любви. Здесь, среди могил, влюбленные чувствовали себя как дома. Уплатив известную мзду сторожу кладбища, они даже раздевались.
В летние ночи из-за урн, изваяний ангелов и сумрачных крестов слышались вздохи, клятвы и полные наборы всех нежных слов этландского языка.
— Тише, тише, Яскон… Ты ведешь себя неприлично, тут мертвецы.
— Ах, не говори о мертвецах, когда меня ласкаешь.
— Тише, тише, Яскон…
Где-то совсем рядом раздавался деловой голос:
— Повесь юбку на куст… на земле грязно.
Через минуту юбка висела на молитвенно протянутой руке надгробного ангела.
— Анни! Я не могу больше! Анни, сжалься!
— Нет.
— Анни!
— Нет.
— Анни! Анни!
Другие, обладающие юмором, ржали, содрогаясь тучными телами:
— Хо-хо-хо!..
— Интересно, что чувствует в это время покойник?
— Хо-хо-хо…
Умнейшая машина, обладающая способностью собирать тончайшие части механизмов, умеющая работать в шахтах и управлять топками, хмуро сидела в кустах.
— Хр-хр-хр-хр-хр-ха… — как удавленник, захрипела появившаяся над могилой стальная тень Энрика-9.
Парочка онемела. Потом, как будто ей вонзили нож, девица завопила, сорвалась с земли и, воя от страха, побежала, увлекая за собой возлюбленного.
— A-а! Покойник! А-а!..
Фонограф автомата теперь издавал предсмертный хрип. И этот хрип являлся блестящим заключительным аккордом при появлении призрака среди могил.
Так ночами «Компания по эксплуатации стального призрака» в разных концах кладбища заставляла полуголых людей в ужасе бежать опрометью, придерживая брюки, панталоны, спотыкаясь о могильные плиты, перепрыгивая через канавы, оставляя на месте свидания пальто, ридикюли, пиджаки. Очнувшись, отдышавшись, парочки возвращались, но обычно вещей своих уже не находили.
Человеку, который рискнул бы пройти глубокой ночью мимо склепа, последний мог показаться прачечной или конфекционом.
Оттуда раздавались голоса:
— Брюк мужских — пять. Панталон дамских — шесть. Носовых платков — три. Пальто демисезонных — два. А это что? Инженер!
— Корсет.
— Корсет — раз.
При свете огарка водопроводчик и инженер сортировали добычу стального призрака. Набивали платьем и бельем две гробницы. Настроение было приподнятое. Во-первых, будет тепло и мягко спать в гробнице. Во-вторых, завтра все это платье будет за бесценок продано на рынке и обеспечит сытые недели.
Однажды предрассветный труд обитателей склепа был нарушен каким-то типом, который свесился с перил и заорал вниз:
— Послушайте!.. В последний раз предлагаю… Вы же не делец. Вы мелкач. Это же дело.
— Идите к черту! — буркнул водопроводчик. — Дамских чулок — четыре пары.
Неизвестный тип пристал к Куарту:
