Полицейский сержант Цоп с минуту внимательно рассматривал Эпигуля, как притаившееся на полу вредное насекомое, затем откашлялся и сказал:
— Господин ученый! Потрудитесь собрать ваши вещи и очистить эту комнату.
Эпигуль растерянно поглядел по сторонам, славно ища защиты, посмотрел печально на клочок газетной бумаги в своей руке, на сияющий сапог полицейского, стоящий около огарка. Снял пенсне и, прикрыв грудь рукой, с трудом поднялся с ложа.
Еще раз смущенным взглядом обвел каморку, в последний раз нежно поглядел на газетную кучу и слабым голосом сказал Цопу:
— У меня вещей нет.
— Тогда спускайтесь. И забудьте адрес этого дома.
Только профаны считают, что весенние ночи теплы. Это — безграмотное мнение людей, ночующих под теплыми перинами. Весенние ночи сыры, промозглы и холодны. Человеку, которого судьба лишила крова, перин и сентиментального тиканья часов в ночной тишине, приходится плохо. Вы хотите лечь на скамью сквера — она мокра, лечь просто в канаву — невозможно: там бегут эти паскудные «весенние ручьи», которыми кормятся поэты. Спать на лестницах набережной — равносильно самоубийству, температура гранита ниже нуля. Забраться в порт, устроиться среди мокрых бревен… Невесела жизнь бездомного человека ранней весной! Обычно такие люди проводят ночи в движении. Ходят, изредка, для разнообразия, бегают или попрыгивают.
Доктор философии Эпигуль не мог согревать себя ходьбой, ибо, как вы помните, он был почти бос. О! Это очень неприятно — ощущать голой ногой ледяной асфальт. На скамье больше десяти минут не удавалось просидеть. Полицейским ночью скучно. Они долго и протяжно зевают. Потом для развлечения гоняют прикорнувших на скамьях. Они похожи на хороших охотничьих собак, тихо подкрадывающихся и вспугивающих целые стаи перепелок в рваных штанах. Исходя из того принципа, что ноги не должны касаться земли, Эпигуль решил как-то провести ночь на дереве. Забравшись в гущу ветвей, он почувствовал себя довольно уютно. Сидя на ветке, он был похож на старую сову, тоже, как известно, принадлежащую к сословию докторов философии. Обхватив ствол дерева, он согрел его, стало тепло. Птицы, вначале возмутившиеся причиненным им беспокойством, вернулись на верхние ветви, нахохлились, грея свои шейки в пуху, изредка полусонно наклоняли головки, косясь на Эпигуля, и ворчали: «Как нынче совы разжирели».
Ароматная была ночь. Запах липовых почек. Чуть покачивается, убаюкивая, дерево, шелестят молодые листочки… Эпигуль очнулся от глухого удара о землю: заснув, он сорвался с ветвей. Птицы в ужасе вспорхнули и, улетая, подняли тревогу в парке, чирикая над всеми деревьями: «Большая сова упала на землю!»
Пришлось ночь досыпать на мокрых скамьях, длинных — как разлука, жестких — как одиночество. Эпигуль смотрел на скорчившиеся тени соседей — каких-то оборванцев, перемазанных сажей. Слушал их храп. Каждый храпящий издавал свой звук. Если бы Эпигуль был музыкантом, он смог бы оркестровать эту симфонию фаготов, гобоев и контрабасов…
Черная ткань неба стала выцветать. Шло утро…
Доктор философии сидел на краю канавы, смотрел, как играли на солнце кусочки стекла и блики старых консервных банок. Глинистое дно канавы растрескалось, и квадраты глины загнулись, как картон. Эпигуль поднял голову и заметил, что по дороге идет полный человечек в котелке, с черными пушистыми усами… Человек улыбался и что-то насвистывал. Эпигулем овладела первый раз в жизни злоба. Разве справедливо, что философ умирает с голоду, а жирная тупоумная свинья в котелке, торгаш с пушистыми усами, идет и посвистывает?! Он закричал:
— На фонарь буржуазию!
Человек с пушистыми усами остановился. Вынул из-за спины хлыстик и, ткнув им по направлению Эпигуля, окликнул:
— Что вы делаете?
— Голодаю.
— Хотите голодать и зарабатывать на этом деньги?
— Что за парадокс! Если я буду зарабатывать деньги, я не буду голодать.
— Нет, вы будете голодать, чтобы заработать деньги.
Человек в котелке перепрыгнул через канаву, подошел к Эпигулю, похлопал по своим крагам хлыстиком.
— Могу предложить работу в отъезд. Завтра мы выезжаем на Перикольскую ярмарку. Вы обязаны четырнадцать дней ничего не есть. Три раза в сутки будете получать воду. Если выживете, я уплачиваю вам тридцать стейеров. Вы поедете как аттракцион. Соображайте, что выгоднее, — две недели голодать здесь, ничего за это не получая, или выбить на голодовке тридцать стейеров.
— Несомненно, последнее выгоднее. Притом я слыхал, что голодание имеет даже лечебное значение. Организм обновляется, в нем сжигаются все накопившиеся вредные продукты обмена.
— Я вижу, вы человек культурный. Мы столкуемся. Вас не отпугнет то обстоятельство, что я помещу вас в большую бочку с вделанным в нее окошком?
— Подобно Диогену Синопскому, по прозванию Диоген-Циник или Диоген-Собака?
— Сударь, уж вы, часом, не философ ли?
