Масса тостов была произнесена чуть ли не всеми экскурсантами, а, так как за столом присутствовали итальянцы, мэр г. Мальчезине с семьей и хозяин нашего отеля signor Gulio, то в тостах часто сквозила тема объединений, дружбы двух народов, северного и южного. Мэр ответил цветистой речью, которую нам перевел Владимир Михайлович, она сводилась к его желанию и в будущем видеть в своем городе русских гостей. Тосты, даже целые речи, прерывались веселой музыкой, танцами и играми в кошку-мышку, причем в танцах и играх участвовал и 60-летний мэр, очень живой и веселый. Когда очередь дошла до хорового пения, спели под аккомпанемент все того же Владимира Михайловича гарибальдийский марш к великому удовольствию всех находящихся в доме и за окнами итальянцев. Кончилась вечеринка поздно, часа в 2, когда, наконец, утомленная публика разошлась по своим номерам.
Последняя вечеринка, которую для нас устраивала 4-я группа, была накануне нашего отъезда. Она носила шутливый характер благодаря приветствию, которое было нам сказано от лица 4-й группы. В нем оказалось перечисление всех «подвигов», увековечивших на берегах озера Гарда нашу 3-ю группу: и путешествие на Monte Baldo, и заблудившиеся в бурю на озере, и наше пение, – все попало в число «подвигов». С нашей стороны были такие же шутливые благодарственные ответы.
Чтобы описание жизни нашей группы на Гарда было полно, я хочу рассказать еще о двух беседах на совершенно различные темы, которые происходили все в той же вилле al Solo. Лекцию об итальянских школах и о новом школьном законе прочитал нам нарочно приехавший для этого в Мальчезине Дмитриевский. Передавать ее содержание я здесь не буду, так как то, что он нам говорил, напечатано в его статье в «Русской школе. XI и XII кн.» 1910 г. Но его лекция тогда очень нас заинтересовала, и мы, небольшая группа учительниц, просили его еще отдельно дать нам некоторые разъяснения, что он весьма охотно сделал. Эта дополнительная беседа состоялась на другой день вечером на нашей верхней террасе за чайным столом причем над нашими головами зажгли большой ацетиленовый фонарь; обыкновенно же этот балкон не освещался.
Вторая беседа, так сказать, неофициальная, была об акатуйской и карийской каторге. Человек, лично переживший эту каторгу, рассказал то, чему был свидетелем; и, конечно, рассказ произвел глубокое впечатление. В связи с этой беседой вышла маленькая история, характеризующая обывательские чувства нашей группы. Дело в том, что кто-то из экскурсантов 4-й группы во время нее снял публику, и вот вечером за ужином возник вопрос, позволить ему воспользоваться негативом или попросить его уничтожить. Тут-то и всплыли все притаившиеся в свободной обстановке «осторожные» чувства российских обывателей. Каких только доводов за уничтожение тревожащего их негатива не приводилось «благоразумной» частью группы, которая при голосовании оказалась в большинстве.
За время нашего пребывания на Гарда несколько человек наших экскурсантов успели съездить в Милан, а то и дальше: в Рим, Неаполь и Флоренцию. Из Милана ездивший туда наш староста привез мне изображение Миланского собора, от которого все его видевшие были в восторге.
Чем ближе становился день нашего отъезда с оз. Гарда, тем в нашей тесной компании чаще прорывались нотки печали, предчувствия скорой разлуки. Хотелось наговориться и насмотреться на тех, с кем свела судьба на берегах вечно памятного синего озера. Наши беседы с Александрой Васильевной становились продолжительнее и интимнее, каждая из нас чувствовала, что мы не сможем разъехаться в разные стороны, не сможем разойтись так же легко и просто, как сошлись.
