Громов знал. Часа два тому назад приходил дежурный по части с докладом: снайперы и разведчики прибыли, все в порядке. И Громов заметил тогда, как обрадовался капитан этому докладу.
А к утру Костромину стало хуже. Все тело ослабло, бросало то в жар, то в холод, болело горло. И Костромин понял, что это ангина. До войны болел ею почти каждый год, трудно, с высокой температурой.
Все еще надеясь перебороть болезнь, он предупредил вернувшегося с завтраком Громова:
— Ты обо мне — никому ни слова. Если уж спросят…
Однако, промаявшись до полудня, Костромин пошел в санчасть.
Солнце стояло высоко. Было тепло и тихо. В небе серебрились перистые облака, предвещая ясную погоду. На левом фланге, за дальней рощей, чуть слышно и как-то не по-настоящему татакал пулемет.
Костромин медленно шел по траншее. Там, где траншея кончалась, скос вел на поверхность. Поднявшись по нему, Костромин постоял, отдохнул. Сердце стучало торопливыми ударами, они отдавались в висках. На лбу выступил пот, а по спине бегали мурашки от озноба. «Скажи на милость, мерзость какая!» — подумал Костромин. Одернул гимнастерку, поправил фуражку, новую, неуютную.
Еще издали Костромин заметил у санчасти группу людей, но не смог разобрать, что они там делают. Теперь, подойдя ближе, он разглядел.
Справа от входа в санчасть стояли бойцы, построенные в шеренгу, видимо орудийный расчет. Перед ним расхаживал взад и вперед сержант Приходько. Бойцы были по пояс голые. Гимнастерки, словно путы, болтались у них на полусогнутых, вытянутых вперед руках. Другой расчет, точно так же построенный в шеренгу, стоял прямо перед входом в санчасть. Их голые спины грело солнце. Младший лейтенант сидел на обрубке бревна и курил. Увидев подходившего командира дивизиона, он встал, одернул гимнастерку, бросил окурок и шагнул навстречу. Не подав команды «Смирно!», щелкнул каблуками, начал докладывать:
— Товарищ капитан, второй взвод третьей батареи находится на…
Младший лейтенант запнулся. Костромин хотел уже сказать ему «Вольно!», но вдруг заинтересовался, как командир взвода выйдет из затруднения: взвод может находиться на марше, на отдыхе, на занятиях, а тут ни то, ни другое, ни третье.
Младший лейтенант не смутился. Вторично щелкнул каблуками, повторил доклад сначала:
— Товарищ капитан, второй взвод третьей батареи подвергается иммунитету. Докладывает младший лейтенант Грибов.
«Здорово!» — отметил про себя Костромин и, поздоровавшись со всеми, кивнул в сторону бойцов, которые стояли в шеренге, поодаль:
— А те, что ж, уже подверглись?
— Так точно.
— А почему они в строю? Почему не одеваются?
— Старший лейтенант медицинской службы приказала пятнадцать минут не распускать строй.
— Почему?
— Чтоб лекарство не выдавливали.
В разговор вмешался сержант Приходько:
— Дело такое, товарищ капитан. Сперва каждый боец подходил отдельно, без строя. Но нашлись несознательные. Сделают ему укол, а он отойдет в сторонку, и там ему приятель сразу же выдавит шишку, что после укола образуется. Это чтоб лекарство удалить, и никаких последствий. А то, говорят, уколы комбинированные, лихие, после них неделю плечом не шевельнешь.
Из санчасти вышла Беловодская. В руках у нее была металлическая коробка, в которой кипятят инструменты. Санитар Баранов, важный, серьезный, нес открытую коробочку с вакциной. Увидав Костромина, ни разу не заходившего в санчасть до этого, Беловодская удивилась. Сказав ответное «здравствуйте», спросила:
— Вы ко мне?
— Да.
— Вы могли бы обождать десять минут?
— Конечно, — сказал Костромин.
Она поставила никелированную коробку на табуретку, где стояла склянка с йодом и стакан с лучинками, на одном конце которых были намотаны комочки ваты. Точным, резким движением она отбивала горлышко у ампулы с вакциной, набирала в шприц мутноватую жидкость и вонзала иглу в оттянутую кожу чуть ниже лопатки, в то место, где Баранов предварительно щедро мазал йодом. Сделав последний укол, Беловодская положила шприц, сказала командиру взвода:
— Пусть все оденутся, но дорогой никого не выпускайте из строя.
Когда оба расчета были построены в колонну, Грибов подал отрывистое «Смирно!», обратился к Костромину:
— Разрешите вести, товарищ капитан?
— Ведите.
Беловодская взглянула на Костромина.
— Я вас слушаю, товарищ капитан. — Заложив руки за спину, она старалась развязать завязки на халате. Сбоку, под халатом, нарушая симметрию, топорщилась пистолетная кобура.
— Ангина у меня, Юлия Андреевна, — улыбнулся Костромин через силу. — Нет ли у вас лекарства поновей, порезче?
Она оставила непослушную завязку халата. Взяла Костромина за руку повыше запястья.
— Ого! Откройте рот. Да, ангина, причем двусторонняя. С недельку помучает. И напрасно вы пришли, могли бы кого-нибудь прислать за мной. Идите, пожалуйста, к себе и ложитесь. А Баранов принесет вам таблетки и полоскание.
— Спасибо…
Обратный путь от санчасти Костромину показался очень долгим. Теперь было одно желание — добраться до койки и лечь. С трудом он вылез из траншеи, с трудом спустился по ступенькам в свою землянку. Заслышав шаги, Громов распахнул дверь.
