— Алексей Иванович вас ждет, — шепнул он.
Шестаков поднялся с табуретки, шагнув навстречу, развел руками:
— Ну как это можно, голубчик, ходить больному?
— Ничего, Алексей Иванович, от ангины не умирают, — сказал Костромин, стараясь казаться бодрым. И признался: — Размяться думал, да вот что-то не получается.
В землянке топилась печка, на ней кипел чайник. На столе стояла банка сгущенного молока, консервированные персики, поблескивала фольгой плитка шоколада.
— Где вы раздобыли все это? — спросил Костромин, покачав головой. — В Москву, что ли, слетали?
— Зачем же в Москву? Для такого случая у нас и в дивизионе кое-что припасено. Дорого яичко ко Христову дню — хороший хозяин об этом забывать не должен. Вот попейте чаю и ложитесь.
Костромин снял портупею, присел на топчан. Громов поставил на стол две алюминиевые кружки, налил чаю. Сказал:
— Дровишек надо на вечер заготовить, да и обед скоро.
— Что ж, ступай. Мне ничего не нужно, — проговорил Костромин.
В дверь постучали. Вошел санитар Баранов. В левой руке пакетик, в правой — бутылка с фиолетовой жидкостью. Прямо от порога он деловито, не торопясь стал объяснять, сколько раз надо принимать стрептоцид и как часто полоскать горло.
— Хорошо, спасибо, — сказал Костромин и усмехнулся: — А бутылку-то мог бы и в карман спрятать. Чего ты этакий страх у всех на виду нес?
— Никто меня не видел, товарищ капитан, — серьезно ответил Баранов.
Громов взял у него лекарство. Бутылку поставил на стол, таблетки положил рядом. Пошел к двери.
— Юлия Андреевна к вам вечером зайдет, — сообщил Баранов. И вышел вслед за Громовым.
Костромин проглотил таблетку, отхлебнул из кружки чаю. Спросил:
— Чем занимались сегодня, Алексей Иванович?
— Да так… Признаюсь, занятиями своими не доволен.
— Что так? — Костромин расстегнул ремень, скинул портупею с тяжелой кобурой.
— Сами посудите, Сергей Александрович. С вечера составлю себе план, обдумаю, как и что делать назавтра. А как из своей землянки вышел — тут тебя и ждут дела внеплановые. С первого взгляда — пустяк. А потянешь ниточку, глядишь, там и важное что-то. И план пухнет, обрастает дополнениями. А то и вовсе новый план образуется.
Костромин, как ни скверно себя чувствовал, все же не удержался от любимого возгласа:
— Ха! Войну, ее черта с два до конца спланируешь! Когда затишье, бумага еще терпит. А в бою — голова на плечах, вот лучший план.
— Так-то оно так, но непредвиденные дела — это… — Шестаков запнулся, но сказал решительно: — это наша недоработка, Сергей Александрович. Да, да. Если руководить людьми правильно, то люди сами, на ходу, должны устранять всякие так называемые мелочи. И плохо это, когда подчиненный постоянно ждет указаний, приказов. Не совсем ясно? Пожалуйста… Вот обошел я сегодня батареи, поглядел, на чем солдаты спят. Простыня у бойца одна, но есть, и довольно чистая. А вот матрасики — блины окаменелые. Поговорил со старшинами. Ведь у болота травы прошлогодней, сухой сколько угодно — набивай матрасы. Старшины даже обрадовались, когда я им это объяснил. «А сами-то вы что ж?» — спрашиваю. Мнутся. И я понял: указаний им не было!
Костромин маленькими глотками пил из кружки чай, морщился: болело горло. А Шестаков, погладив круглую, стриженую голову, улыбнулся:
— Ну ладно, матросы эти у меня с вечера в плане стояли. А в первой батарее кое-что похуже обнаружил. Понимаете, автоматные диски у некоторых солдат пустые.
— Как это так? — спросил Костромин и, поперхнувшись чаем, закашлял. Первую батарею он часто ставил в пример другим.
— Да вот так, Сергей Александрович. Обошел я подразделения в обратном порядке. Человек тридцать нашлось. Патроны в вещмешках хранят, а диски пустые. Чтоб полегче носить. Тут уж и со взводными побеседовать пришлось, вне плана.
— Разгильдяи! — Костромин вытер пот со лба, дышал тяжело.
— А что, не лучше ли вам полежать несколько дней в санбате? — спросил Шестаков.
— Нет, Алексей Иванович. Надеюсь, на нашем участке за эти дни событий не произойдет.
— А если?
— Ну, тогда… тогда болезнь по боку.
Помолчали. Шестаков поднялся с табуретки, взял со стола свою фуражку.
— Так ложитесь скорей, Сергей Александрович. И поправляйтесь. Я сейчас тоже в санчасть, на укол. Прививки — всем, строго.
— А меня она пока пощадила, — усмехнулся Костромин. — Наверно, из-за болезни сжалилась.
По-настоящему Костромин заснул только поздно вечером. Обрывки растрепанных, болезненных снов нагоняли друг друга, мешались, оставляя после себя смутные чувства. Очнулся он от прикосновения чьей-то прохладной руки к его горячему лбу. Увидел Юлию Андреевну. Она наклонилась к нему, спросила тихо:
— Как себя чувствуете? Неважно?
Сняла с себя санитарную сумку, вынула из металлического футлярчика термометр.
— Держите. А пока я все же заведу на вас историю болезни.
Она присела к столу, достала листок бумаги.
— Пузырек с чернилами на полке, справа, — сказал Костромин.
Быстро написав несколько слов, Юлия Андреевна спросила:
— Сколько вам лет?
— Двадцать семь.
Вошел Громов с охапкой дощечек от снарядных ящиков, тихонько положил их возле топившейся печки. Долил чайник, поставил его кипятить.
