— За что? — Костромин приподнялся на подушке.
— Как же… Когда я и снайпер Володя просили Алексея Ивановича, он сперва сказал, что подумает. Потом, видимо, он посоветовался с вами. И вы ведь разрешили.
— Я ничего не разрешал, — глухо сказал Костромин.
В ее взгляде было удивление. А Костромин взял вдруг ее руку, порывисто прижал к своей горячей щеке. В его голосе прозвучали нежность и неуверенность:
— Все люди разные… То, что смог Алексей Иванович, не смог бы я. И не смогу…
Он отпустил, наконец, ее руку, прикрыл глаза. Юлия Андреевна долго молчала. Глядела на похудевшее от забот, осунувшееся от болезни лицо своего начальника. И все, что ей приходилось слышать о нем: строг, холодноват, даже придирчив, — все это показалось ей теперь неправдоподобным. Еще она подумала, как, видимо, трудно ему было признаться в том, что Алексей Иванович что-то смог сделать, а он не смог. Почему он все же признался? Отчего так вздрагивают его опущенные веки? И она поняла: он не только устал и болен, он теперь, в тишине этой землянки, одинок. Она-то знала это одиночество в бессонные ночные часы! Какое-то сложное чувство охватило ее. Участие? Извечная женская жалость? Нет, не только. Участие и жалость случайны, мимолетны. В сердце было что-то еще, что не пройдет бесследно.
Она наклонилась к его лицу, сказала тихо:
— Спите, Сергей Александрович. Завтра все будет лучше.
Он открыл глаза.
— Лучше? Спасибо…
Послышался гул моторов. Нарастая, приближался быстро. Костромин откинул до половины одеяло, сел на топчане. Поворачивая голову, прислушивался; завязки нательной рубашки шевелились на его голой груди.
— Дальше летят, — определил Костромин.
Звонко, с дребезжанием, забили наши зенитки. И вскоре бомбовые удары. Один за другим, сливаясь.
— Где это? — спросила Юлия Андреевна.
— Зенитные батареи там. И штаб дивизии недалеко.
И опять наступила тишина. Самолеты не вернулись, пролетели дальше в наш тыл.
— С заездом бомбили, по пути.
Костромин вздохнул, откинулся на подушку. Юлия Андреевна вдруг спохватилась:
— Да что же это я… у вас рубашку хоть выжми. И таблетки пора принять.
Она помогла Костромину снять закатавшуюся на спине, мокрую от пота рубашку. И когда она поднесла чистую рубашку, Костромин поспешно и как-то по-детски протянул руки.
Было семь часов утра, солнце сияло в голубом небе. Коренастый молчаливый сержант вел на посты очередную смену. Бойцы и разводящий шагали лениво. Не от усталости, а от приятного сознания: ночь прошла, ничего не случилось, и вот настало утро. Вокруг все купается в солнечном свете, далеко видно каждый кустик, каждый окоп.
С той стороны, где стояли в капонирах автомашины, на огневую шел водитель Лобов. Впрочем, сослуживцы по фамилии его звали редко, чаще по прозвищу — Чирок. Маленький, с острым птичьим носиком, облепленным рыжими веснушками, Лобов почему-то всегда наводил на веселые мысли. На шутки товарищей он обижался бурно, бестолково, что называется — кипел, и так же бурно, но еще бестолковее радовался, когда на его глазах кто-нибудь допускал хоть малейшую оплошность. Поравнявшись с разводящим, Лобов заломил на затылок замасленную до лоска пилотку, сплюнул в сторону, сказал резким писклявым голосом:
— Тоже мне караульщики! Ворон вам с огорода пугать.
— Ты что, Чирок, к старшине на чашку чаю торопишься? — спросил, ухмыляясь, разводящий.
— Обо мне — не суть. Ты лучше б кофию захватил да букетик нарвал… Там ваш один на посту дрыхнет. Скоро, поди, проснется…
— Брешешь! — оборвал его разводящий.
Лобов не соврал. Уже издали было видно, как на посту с боеприпасами, присев на снарядные ящики, спал часовой Тонкорунов. Он спал явно, на виду у всех, выпустив из рук винтовку. Сержант дал знак бойцам остановиться, сам подошел к часовому. Тот не проснулся, на лице его блуждала беспомощная улыбка. У разводящего на скулах заходили желваки. Подогретый словами Чирка и сонной улыбочкой на лице часового, сержант дал спящему такого тумака, что тот как встрепанный вскочил на ноги. Хотел схватить винтовку, но она уже была в руках сержанта.
— Ты что ж это, с-сук-кин с-сын? — выдохнул сержант и с размаху сунул руку к себе за ремень.
Тонкорунов молчал. За одну минуту лицо его стало чужим. Он уже был не часовой, не боец. Не товарищ тем, которые стояли поодаль, в строю, и молча разглядывали его. Короток путь преступления, но долга и терниста дорога, по которой придется пройти виновному, чтоб опять обрести право на место в строю, на винтовку, выпущенную из рук. И много людей примут на себя дополнительный труд, чтобы организовать, устроить эту дорогу; одни — исполняя чисто формальные обязанности, другие — сообразуясь со своим разумом и совестью.
Вскоре дежурный по части лейтенант Соколов (ему везло на беспокойные дежурства) доложил о происшествии на посту. Алексей Иванович нахмурился.
— Когда это случилось?
— Тридцать пять минут назад, — сказал дежурный, взглянув на часы.
Алексей Иванович пошел вместе с дежурным в караульное помещение. Шли напрямик, по кустарнику. Некоторое время оба молчали.
— Вам известны подробности? — спросил Алексей Иванович.
