И, обходя воронки и пустые снарядные ящики, направился к своей землянке.
Третий день на участке дивизиона и соседних полков немцы молчали. Бой гремел далеко справа. Другие полки отвлекали внимание врага, принимали на себя его удары, в то время как фронт заканчивал последние приготовления к большому наступлению.
В дивизионе Костромина похоронили убитых. Живые продолжали заниматься своими делами, мелкими, но неотложными, как сама жизнь.
Во второй половине дня, вернувшись с наблюдательного пункта, Костромин вызывал к себе в землянку сержантов и офицеров и с их слов записывал на листе бумаги нужные сведения, чтобы потом вместе с Алексеем Ивановичем заполнить наградные листы. (На солдат они были заполнены накануне.)
В отворенную дверь тихо и как-то боком вошел Крючков. Правое плечо его дернулось, но он вовремя спохватился, что пилотка в кармане: на забинтованной голове она не держалась. Костромин встал, сказал просто:
— Здравствуй, Крючков. Садись. — Подвинул ему табуретку.
Крючков сел, попридержав на ремне шикарную, желтой кожи, полевую сумку.
— Трофейная? — кивнул Костромин.
— Так точно, богатеем. И еще часы — приятель из взвода управления подарил, — он приподнял руку, показал подарок. — Пока хорошо идут, а вообще — дрянь. Штамповка. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Все-таки компенсация за ухо.
— Болит?
— Беспокоит.
— В санчасти был?
— В тот же день. Беловодская велела на перевязку ходить. Утром пошел сегодня, а там один этот идол, Баранов. Пока из него пять слов вытянул, он, мудрец тибетский, пять трубок выкурил. Слово — трубка, и так далее. Снизошел-таки, сказал, что ожидает свою повелительницу после обеда. А наглость какая! «Давай, — говорит, — я тебе ухо сам перевяжу». А?
— Да, тяжелый человек, — улыбнулся Костромин, имея в виду убийственно медлительного санитара. — А в санчасть ты попозже еще сходи, у тебя вон и глаз покраснел.
Костромин закурил, положил открытый портсигар на стол.
— Хочешь, кури.
— Благодарю.
Пока Крючков пускал дым к потолку, Костромин задал несколько вопросов относительно его биографии. Крючков назвал несколько дат со скупыми комментариями к ним. Костромин записал.
— Однако, — сказал он, — слухи о том, что ты мастер расписывать свои подвиги, по-видимому, сильно преувеличены. Что же это ты одни цифры назвал?
Крючков поднял брови, усмехнулся:
— К цифрам уважения больше, товарищ капитан. И верно: жизнь из дат и фактов состоит. К тому же я человек скромный.
— Да?
— Конечно. Я вот даже не спрашиваю, к какой награде вы собираетесь меня представить.
— А какую бы ты хотел?
— Соответственную.
— То есть?
— Согласно поступкам. Всего я подбил два с половиной танка.
— Почему с половиной?
— Ну, в один танк мы с наводчиком второго орудия сразу два снаряда врезали.
— Так. Продолжай.
— Еще наладил связь…
— Еще?
— Все.
— Нет, не все, — возразил Костромин и заглянул Крючкову в глаза, — продолжай дальше… Можешь занести на свой счет, что ты спас жизнь командиру дивизиона.
Крючков не отвел глаз, сказал спокойно:
— Нет, этого я на свой счет не занесу.
— Почему же?
— Потому что Беловодская меня опередила. Я за ней шел, так сказать, во втором эшелоне. Все прочее вышло по ходу дела. Нет, чужого мне не надо. А за свое награда нужна, потому что награжденного наказывать все-таки труднее…
— Вон оно что! — удивился Костромин и, помолчав, спросил мягко: — Неужели, Крючков, ты думаешь, что без наказаний воевать нельзя?
— Можно бы, полагаю, но…
— Что?
— Скажите, товарищ капитан, среди начальников дураки бывают?.. Ну так вот. Встречусь с таким «правоверным», который прикрывает свое скудоумие цитатами и параграфами, так меня и подмывает ущемить его монополию на глупость. Выкину какую-нибудь штуку — тот только руками разводит: надо бы глупей, да некуда!
Костромин рассмеялся.
— Так-таки и разводит?
— Нет, конечно. Он проще поступает: трах меня по затылку параграфом — и точка!
— Так зачем же затылок подставлять?
— Видно, судьба такая, — вздохнул Крючков и потупился.
Через открытую настежь дверь донеслось откуда-то, наверно из оврага, далекое кукование кукушки. Милое, до дрожи в сердце родное «ку-ку». Раз, другой, третий… Когда Костромин взглянул на Крючкова, тот сидел, прислушиваясь здоровым ухом к неожиданным звукам; лицо — радостное, рот полуоткрыт по-ребячьи.
— Ах, сукина дочь! — тихо рассмеялся Крючков. — Чуть про судьбу помянул — она тут как тут! Прямо в заблуждение ввела: я уж подумал, что мне с хворости чудиться стало…
Костромин улыбнулся.
— Эх, Крючков, сумасбродный ты человек! Давно я собирался поговорить с тобой. По душам.
— По душам? — насторожился Крючков.
— А что, разве нельзя?
— Не знаю, товарищ капитан… Смотря о чем говорить.
— Ну, расскажи мне, например, как ты думаешь жить дальше.
Крючков резко вскинул голову и поморщился, видимо, потревожив раненое ухо.
— Это зачем же мне думать, товарищ капитан? Моя фамилия во всех штабах значится, пусть генералы и думают над ней, куда ее и как.
— Врешь, Крючков, — сказал Костромин серьезно.
— Разве?
— Да. Генералы тебе в Монголии служить приказали, а ты вот тут очутился.
