— Это? Печка. Дом сгорел, а печка с трубой торчит. Ох, и красиво тут! Только днем надо к печке спиной садиться, а то она весь вид портит.
— Да, да, портит, — проговорил Костромин рассеянно.
— Тут очень красиво, — повторила Катя. — Вот там овраг, а за оврагом, на пригорке, роща березовая. Овраг весь черемухой зарос и малинником. Малины немного, а черемухи — ужас сколько! Вчера наелась — язык одеревенел! Вы ели когда-нибудь черемуху?
— А как же! Мальчишкой когда был. От нее язык коркой покрывается. Эту корку, бывало, ножиком соскребали.
— Ага, — засмеялась Катя.
Костромин взял девушку за руку, сказал не то шутливо, не то всерьез:
— Зря вы, Катя, себя пожилой считаете.
— Да?
— Конечно. Я вот за всю войну, может, только несколько раз о своем детстве вспомнил, а с вами за несколько минут — два раза!
— Это ведь мне самой только кажется. А другие все меня молодой считают. И Юлия Андреевна тоже. Она даже со мной никогда на серьезные темы не разговаривает.
— Что же это за темы? — весело спросил Костромин.
— Так, женские, — неопределенно сказала Катя и, помолчав, пояснила: — Всякие… Уж на что эти дни Юлии Андреевне трудно было, а и то спросишь ее: «Что с вами?», а она только ресницами хлоп-хлоп и: «Не надо, Катя, не спрашивай меня ни о чем, девочка». А я ведь только затем спрашивала, чтоб разговорить ее, от разных мыслей отвлечь. Вижу — страдания. Мне-то и так все ясно. Любовь.
Она усмехнулась искушенно-целомудренным смешком, воскликнула с неискренним сожалением:
— И кто только эту проклятую любовь выдумал! Вам-то, мужчинам, что, а мы страдаем. Как пьяницы, вино пьем — сладко, а утром голова болит.
Ветерок прошелестел в кронах лип, и сильно потянуло запахом пожарища. Костромин расстегнул ворот гимнастерки, снял фуражку. Глядел туда, где на пепелище маячило уродливое сооружение. В темноте, рядом, белело лицо Кати, словно издалека долетал ее голос:
— Говорят, мужчинам о наших чувствах знать не положено. А я думаю: пусть знают! Нам, может, на войну бы ходить не положено, да без нас не справляются. И еще это… Можно сказать, двойной крест несем. И хоть бы уважение всегда. А то такие, как мой сержант… Перевязываешь их в бою, они и «сестричка» и «родная», а выздоровели — и смотрят на тебя совсем по-другому. Сейчас мы вместе, а побьем немца, домой вернемся, бывшие же солдаты нам в вину ставить будут, что мы солдатскими подругами были. И поженятся на девочках. И детишки у них будут. А разве вот я, к примеру, не хотела бы ребеночка? Мой муж все о мальчишке мечтал, а я ему: «Эгоист ты, эгоист, ты себя только любишь, потому ты и мальчишку хочешь, себе подобного. А если б меня любил, то девочку пожелал бы, чтоб на меня похожа была и чтоб ты в дочери меня постоянно видел…»
Из темноты донеслось шуршание высокой некошеной травы, и тотчас же послышался приглушенный голос Юлии Андреевны:
— Катя, вы здесь?
Катя откликнулась. Когда Юлия Андреевна подошла, Катя поспешно поднялась со скамьи:
— Ну, я домой побегу. До свиданья, Сергей Александрович!
Уже из темноты она спросила:
— Раненого в санчасть принесли?
— Нет, — сказала Юлия Андреевна и устало опустилась на скамью рядом с Костроминым.
По настороженной тишине можно было понять, что Катя стоит и о чем-то думает; но она так и не спросила, почему не принесли раненого, и вскоре послышались ее быстро удалявшиеся шаги.
— Извини, Сережа, — заговорила Юлия Андреевна, — что я задержала тебя. Я знаю, тебе некогда. Но когда ты остался один в пустой комнате, мне показалось, что это нехорошо — так проститься. Мы посидим пять минут, и все. Ты пойдешь, и я буду спокойна.
Костромин положил на скамейку фуражку, которую он все еще держал в руке, обнял Юлию Андреевну за плечи, притянул к себе. Он заглянул ей в лицо. Ее глаз не было видно, но он почувствовал их взгляд.
— Да, да, — сказал он, — мы оба будем спокойно делать каждый свое дело. Другого спокойствия сейчас нет.
— Ах, если бы я могла!.. Хотя бы казаться спокойной, как я только что пыталась, когда умирал этот раненый парнишка… Нет, все-таки легче быть снайпером! Там все понятно. Один на один: или фашист тебя, или ты его… А тут… Молодой паренек, чернобровый, обе ноги оторвало. Но за минуту до смерти в сознание пришел… Ну, разве можно, можно к этому привыкнуть?
Она глубоко вздохнула, проговорила чуть слышно:
— А вот отец мой был убежден, что нормальный человек не склонен к убийству… И в это надо верить, да? Люди научились побеждать холеру, чуму, бешенство. Они найдут способы искоренить войну. Надо верить. Наша война справедливая. Но славной она будет вдвойне, если окажется последней…
— Так и будет. Ты взволнована, успокойся! — Костромин помолчал. — Не надо так. Душевные силы нужно беречь.
Не сговариваясь, они встали одновременно, с минуту постояли, прислушиваясь к тихому шелесту лип, потом медленно пошли к селу.
Костромин долго молчал. В темном небе безответно мерцали звезды. Безмолвная мгла плотно прижималась к земле. Полыхнувшая на краю неба зарница лишь сгустила мглу до черноты.
