Шли дни. Собственно, мы никогда всерьез не верили в наши посылки, и слабая надежда на то, что мы получим их, таяла с каждым днем. Но посылки пришли. Серые картонные коробки с красивым бельгийским флажком. Совершенно плоские, почти невесомые коробки. Теперь мы оказались в центре внимания, все толпились вокруг нас. И как ни легки были эти посылки, мы уже мысленно наслаждались их содержимым. Но нас ждало разочарование: в коробках лежало двое кальсон и две рубашки. Французы, заключавшие сделки в расчете на эти посылки, были огорчены не меньше нас. Большинство бельгийцев сразу же натянули на себя белье. Я же решил, что его можно использовать гораздо лучше. Пока остальные не пришли к этому же решению (цена сразу упала бы), я продал свою нераскрытую коробку австрийцу – старосте бокса-за пачку югославских сигарет. Одна такая сигарета приравнивалась к порции хлеба.
Через час после получения посылок всех бельгийцев собрали вместе и повели на дезинфекцию. Нас быстро гнали по лагерной улице в баню, которая находилась по соседству с плацем. Там нашу одежду побросали в кучу. Новое белье сложили в мешки. Некоторые пытались протестовать и отказывались отдавать новое белье. Им отвечали бранью, тумаками, пинками. Мы быстро поняли, что протестовать в Дахау не имеет смысла. Нам объявили, что белье вонючих вшивых бельгийцев должно быть продезинфицировано, пока мы не заразили тифом весь лагерь. Некоторые еще не раскрыли свои коробки, но их все равно забрали для дезинфекции.
К счастью, у меня ничего не было. Для верности я отдал свои сигареты на хранение одному французу. Двое взбешенных капо гоняли меня по бане, пиная и колотя, а я орал во все горло, что у меня ничего нет, так как мою посылку украли. Я отделался синяком под глазом и разбитым носом. Но все неприятности были забыты, когда я вернулся в барак и ощутил себя счастливым обладателем двадцати сигарет – десять штук француз удержал за услугу.
В этот вечер мы с моим голландским другом врачом смогли покурить в умывальне около бокса.
– Как ты снова попал сюда из свободных блоков? – спросил я голландца.
– По своей собственной вине. Я попался на глаза эсэсовцам. Там был один профессор, он носил очки, и немцы постоянно издевались над ним. Эсэсовец спросил у него, кто он по специальности. «Профессор»,- ответил он. «Умеешь читать?» – «Так точно, господин эсэсовец». «Умеешь писать?» – «Так точно, господин эсэсовец». «Хорошо. Тогда иди чистить уборные». А уборные были переполнены – испортилась канализация. Такое здесь часто случается, почти в каждом бараке. Как и для других работ, для уборки нечистот не полагалось никакого инвентаря, профессор должен был руками выгребать нечистоты из уборной и перекладывать в бочку. Его беспрерывно рвало. Я решил помочь ему. Эсэсовец обозвал меня вонючим голландцем и сказал, что мое место среди других мерзавцев. Эсэсовцы вообще очень любят ругаться. У них грубая речь, и, если им приходит на ум соленое словцо, они ржут как лошади. «Другие мерзавцы» находились, по его мнению, в закрытых блоках. Так я снова попал сюда. И не жалею об этом. Здесь значительно хуже, чем на той стороне, я вижу, как тут слабеют от голода и умирают люди, но там я ежедневно сталкивался с преступлением.
После каждой затяжки Друг передавал сигарету мне. Потом затягивался я и возвращал сигарету. Мы старались не делать глубоких затяжек, чтобы продлить удовольствие.
