– Я знал одного из тех, кто работал на «мор-экспрессе». Один из немногих, кому удалось выжить. В его карточке было записано, что он специалист по обезвреживанию неразорвавшихся бомб. Такие им были нужны в «команду ангелов». Сейчас объясню, что это за команда. Итак, они забрали его из команды «мор-экспресса». В ноябре сорок второго года ему пришлось выгружать трупы из поезда. Эшелоны подходят к самому Дахау, и пленные идут пешком в лагерь. В лагере тоже есть небольшая платформа, около ворот. Четырнадцатого ноября прибыли русские и поляки из концлагеря Штутгоф, который находится неподалеку от бывшего свободного города Данцига. Десять дней длился этот путь. Десять дней пленные сидели в теплушках для скота, без пищи, без воды. Они уже были сильно истощены, когда их отправляли из Штутгофа. Кошмар! В эшелон погрузили человек девятьсот, по дороге умерло около трехсот. Когда теплушки открыли, даже парни из «мор-экспресса» шарахнулись в сторону от зловония – запаха разлагавшихся трупов и нечистот. Перед тем как выйти из вагонов, оставшиеся в живых должны были вытащить трупы умерших. Живых трудно было отличить от мертвых. Многие потеряли сознание. Их тоже выбрасывали из вагонов и грузили на «мор-экспресс». По пути некоторые приходили в сознание и скатывались с повозки. Эсэсовец заставлял команду подбирать их и снова класть на повозку. Один четыре раза скатывался на землю, и четыре раза его снова клали на повозку. Его сожгли вместе с трупами. И с другими, еще живыми. Те, что остались живы, находились в ужасном состоянии. Еле передвигая ноги, они брели к бане. Движущиеся скелеты с ввалившимися глазами и потухшим взглядом. Умирали в бане. Умирали, когда получали одежду. Умирали по пути в блок. Через две недели ни одного из них не осталось в живых.
– Да, страшные вещи ты рассказываешь.
– Я считаю, что лучше говорить об этом, чем молчать, как другие. Такие вещи разжигают ненависть, а ненависть придает силы.
– Тогда у меня уже достаточно сил, – сказал я – До конца моих дней я буду ненавидеть все немецкое.
– У меня тоже такое чувство,- признался Друг.- Но надеюсь, потом это пройдет. Сейчас время ненависти. Но потом должно наступить время без ненависти. Разве не в этом наша величайшая победа? Мир без ненависти.
– Ты собирался рассказать о «команде ангелов», – напомнил я.
– Она работает вместе с «бомбовой командой». Эта команда откапывает неразорвавшиеся бомбы, а «команда ангелов» обезвреживает их. Многие не обучены этому делу, работают по инструкции и, случается, часто ошибаются. Тогда «ангелы» в буквальном смысле слова возносятся на небо. И все-таки каждый из заключенных на той стороне старается попасть в эту команду. Там дают особый паек, а если тебе и придется расплатиться за это жизнью, то все произойдет мгновенно, даже и не заметишь.
В январе бельгийцев и французов нашего блока собрали вместе. Как и водится в подобных случаях, сразу же поползли самые невероятные слухи: немцы испугались освобождения Бельгии и Франции и решили отправить нас на работу в крестьянские усадьбы. Оптимисты принялись подсчитывать, сколько сала и яиц будут давать нам в день. Некоторые строили план, как соблазнить хозяйку – ведь хозяин наверняка дерется с русскими на фронте.
Я лично относился к пессимистам. Убедился на опыте, что это более разумная философия. Что бы ни случилось в нашей жизни, при таком подходе ко всему ты избежишь разочарований. Всякий раз оптимисты утверждали, что хуже не будет. Однако становилось все хуже и хуже. Нас погнали по лагерной улице к лазарету – в блок № 3. Тогда мы еще не слышали страшных рассказов о лазарете, и прошел слух, будто нас ведут для проверки – хотят выяснить, нет ли у нас заразных болезней, – а потом обменяют на немецких военнопленных. По обыкновению, мы простояли на холоде перед лазаретом несколько часов. У нас на глазах эсэсовец глумился над группой священников из блока № 26.
Тон у него был издевательски-елейный, он сопровождал свою речь жестикуляцией, подражая священнику, читающему проповедь. Но его спокойствия хватило ненадолго. Эсэсовцы вообще не умели разговаривать с заключенными сдержанно и всегда срывались на крик.
– Так, значит, Павел?! Каменная скала, как говорит ваш святой отец,- издевался он.- И на этой скале зиждется ваша церковь[5]. Очень ненадежная скала, не выдержит самого слабого толчка.
Он все более распалялся. Священники стояли, не шелохнувшись, и молча смотрели на него. Это привело эсэсовца в бешенство, и он стал бить их по бритым головам. Бил до тех пор, пока кто-нибудь не падал. И тогда эсэсовец начинал хохотать. Этот смех несся по всей лагерной улице.
– Проклятые идиоты, грязные свиньи, вонючие кабаны, бешеные собаки! – орал он, пустив в ход весь свой запас ругательств.
Один из священников очень тихо, но отчетливо произнес:
– Не Павел, а Петр.
Эсэсовец тут же вцепился в него, свалил с ног и стал топтать.
– Мне наплевать, как зовут этого вшивого идиота: Павел или Петр. Какое мне дело до этого грязного кретина? Мы взорвем вашу проклятую скалу. Я размозжу ваши твердолобые головы.
