В какой-то момент Фостер распахнул глаза, тут же сталкиваясь с моим неуверенным взглядом, и все же отстранился, не получив от меня того отклика, на который явно рассчитывал. И почему-то больше он не стал настаивать, что меня, если честно, даже как-то расстроило. Да и чмырь не выглядел теперь таким уверенным, он даже растерялся, видимо, только сейчас доперев, что своими действиями опять только доводит меня до белого каления, вместо того, чтобы все решить относительно мирно.
Мой здравый смысл уже успел обрадоваться своему триумфу, как вдруг я, закрыв глаза, нерешительно подался навстречу его все еще раскрытым губам, которые без вопросов коснулись меня и вовлекли в поцелуй снова, и за это я, походу, буду скоро себя долго и упорно материть..
Наши губы слились, перехватывая друг друга и слегка кусая, и при первом же их соприкосновении до моего слуха донесся слабый стон Фостера, который несказанно обалдел от моей непредсказуемости, да что говорить, я сам обалдел от нее не меньше. Ведь только мы коснулись друг друга, к моему паху прилила такая яркая, ослепительно-невероятная волна кайфа, что меня даже дернуло от этого ощущения, приправленного чувством неправильности и чего-то запретного, но безумственно манящего.
Раньше меня никогда так не вставляло от поцелуев, а сейчас я думал, что совсем сойду с ума от всего происходящего. Я вдруг дернул руками, освобождая их, и, поддавшись секундному порыву, обхватил ладонями его слегка щетинистое лицо, буквально впиваясь в Фостера своими губами, влажно, мокро соединяясь с ним в этом временном помешательстве и откровенном наваждении. Это все не я, это все само.. Да пофиг! Нас никто не видит, никто ничего не узнает, а я сейчас поцелую его и успокоюсь, и этот черт тоже, надеюсь, успокоится и перестанет меня доставать.
Вряд ли со мной после этого теперь случится что-то подобное, поэтому я даже хотел побыть главным в поцелуе, как это всегда со мною было раньше, с девушками, но тут словно было что-то не то. Не получалось.. Фостер довольно улыбнулся, и, казалось, вдруг вернулась его былая настырность, от которой мне резко перехотелось быть таким активным, и крышу мне понесло еще стремительнее.
Он чувственно обнимал меня, все еще сидящего на подоконнике, прижимая к своей груди, а я невольно дрожал в этих сильных мужских руках, просто сходя с ума от мыслей, бурлящих в голове. Но в то же время что-то снова всячески заставляло меня отказаться от всего этого приятного безумия, приказывало послать чмище в задницу, настучать ему по яйцам и побыстрее свалить подальше.
Это наш первый поцелуй, когда мною движет не алкоголь, а я осознанно на него отвечаю и пробую его ласку на вкус, и от этого мне жар к голове приливает в таких огромных количествах, что все рискует там к херам сгореть, и даже хочется отключиться. Первый и последний, так как больше я такого не допущу.
Опустив руки на его плечи и стиснув похолодевшими пальцами легкую ткань его темной рубашки, я покорно открывал рот, чувствуя его ловкий язык, нагло пробирающийся внутрь и уже хозяйничающий там. В голове же теперь была только одна мысль: «Бежать!», и всякий раз я мысленно говорил себе: «Еще пять секунд, и бегу», но все равно продолжал целовать этого козла, снова в мыслях повторяя себе одно и то же.
Он шумно и удовлетворенно выдыхал и крепко сжимал волосы на моем затылке, с глухим рыком притягивая меня к своему жаркому ненасытному рту, будто чувствуя, что я буквально в шаге от того, чтобы остановиться и дать деру.
Одно я мог сказать точно – девушки целуются совершенно не так. По крайней мере, те, с которыми мне доводилось это делать. Здесь я кожей чувствовал, как я слаб перед ним, словно ощущал его невидимое превосходство, которое еще не в состоянии пробить из-за своей неуверенности и робости. Губы горячо покалывало, дыхание сбилось и утратило былое спокойствие и легкость, а щеки пылали огнем смущения, которое отдавалось ощутимой дрожью в груди, выдавая мое сильное волнение.
Что я, черт возьми, вообще творю?! Руки, будто чужие, сами проводят по его широким, мускулистым плечам, сжимая и массируя; веки тяжелеют, чтобы я не распахнул глаза, губы бесстыдно и охотно отвечают его губам, а тело ослабло, не давая мне толкнуть Фостера и расстаться с его влажными и такими умелыми губами.
Я лишь шумно дышал, пытаясь принять ситуацию, словно все так и надо, но.. так и не смог. Я невольно запаниковал, чувствуя, что страшно возбужден, и утренние фантазии в ванной буквально ожили, что явно понравилось моему уже давно сдавшемуся телу. От этого мне стало невыносимо мерзко от самого себя, и тогда я наконец решился, обратно отдав здравому смыслу вырванные бразды правления.
