Я ненавижу зиму, говорит Дюк. Зима холодная и темная и удручающая и скучная. Я ненавижу зиму. Что-нибудь с ней сделаю. Он стоит рядом со мной на платформе и курит. Я тоже курю. Мы ждем электричку. Мы курим, мерзнем и ждем. Мне холодно, говорит Дюк. Одевайся теплее, говорю я. Я прав, Дюк одет недостаточно тепло. Я слишком большое значение придаю своему внешнему виду, говорит Дюк. Я так и предполагал, говорю я. Здесь холодно. И скучно. И дуст. Где же электричка, говорит Дюк. Давай поиграем, это поможет убить время, говорю я. Слишком холодно, говорит Дюк и поднимает воротник. Одевайся теплее, говорю я. Мне всегда страшно стоять на платформе, где очень много незнакомых людей, говорит Дюк. Я боюсь, что кто-нибудь толкнет меня под подъезжающий поезд. Ты тоже боишься? Нет, вроде нет, говорю я. Я никогда не стою у края платформы, говорит Дюк. А еще я никогда не обхожу людей со стороны рельсов. Я не верю людям. Ты параноик. Дюк, и, кроме того, ты недостаточно тепло одет, говорю я. Я и то и другое, говорит он и встает у края платформы. А я думал, что ты никогда не стоишь у края платформы. Нет, говорит Дюк, я просто так играю. Да и людей здесь нет. Он прав. Сейчас слишком холодно, и слишком поздно, и слишком темно для людей. К тому же и электричек совсем мало. Дюк смотрит на рельсы. Это как высота, говорит он, а я боюсь высоты. Ты ведь, наверное, прыгал с тарзанки, спрашиваю я его. Да, говорит он, именно поэтому. Он смотрит на рельсы. Рельсы поют. Do you hear this, Mr Anderson. This is the sound of inevitability, говорю я и встаю рядом с Дюком. Откуда это? «Матрица», агент Смит, говорит Дюк. Давай играть, как будто мы прыгаем перед поездом. Я думаю, для игры сейчас слишком холодно, говорю я. Да, говорит Дюк, но мы просто представим, что мы играем в то, как прыгаем перед поездом. К тому же мы агенты. С нами ничего не может случиться. Он хватает меня за руку, и мы прыгаем. На рельсы. Мы стоим на рельсах. Между рельсами валяется несколько банок и куча окурков. Дюк достает новую сигарету; последняя сигарета, говорит он и ухмыляется. Рельсы поют. Мы смотрим в туннель. Из туннеля вырывается ветер. Он проносится мимо нас. Потом появляются два маленьких огонька. Два маленьких огонька приближаются и становятся больше. Пение становится громче. Потом появляется поезд. Поезд приближается. Поезд становится очень громким. Поезд появляется и разбирает нас на детали. Это странно и очень громко. Я разлетаюсь на куски и разбрызгиваюсь на все стороны света. Дюк, наверное, тоже, но я не уверен, здесь слишком шумно. Потом я снова соединяюсь, тщательно. Проехали, говорит Дюк. Он сидит рядом со мной на синем пластмассовом сиденье в вагоне метро и курит. Какой-то человек встает с сиденья в конце вагона и говорит, что Дюк должен потушить сигарету, потому что в метро курить нельзя. Точно, говорит Дюк и расточительно давит свою сигарету в металлическом ящике для мусора. Я смотрю в окно, в котором ничего не видно, потому что в туннеле темно, и вижу отражение мое и Дюка. А я знаю, почему я никогда не встаю у края платформы, говорит Дюк. Я тоже, говорю я. Объявляют следующую остановку, но почти ничего непонятно, да и все равно эта остановка нам не нужна. Don't try it at home, говорит Дюк и закуривает новую сигарету. Я спрашиваю, не собирается ли он разозлить того человека, и он говорит, что ему хочется так поиграть. Потом он говорит, что ненавидит зиму и не могу ли я ему чем-нибудь помочь. Если только подарить тебе на Рождество шарф, говорю я, чтобы хоть что-нибудь сказать. Я слишком большое значение придаю своему внешнему виду, говорит он. Я знаю, говорю я. Дюк не носит шарфов. И его отражение в стекле тоже не носит. Я смотрю, как курит отражение Дюка в стекле. Дюк тоже смотрит, как курит его отражение в стекле. За стеклом темно. Потом поезд выезжает из туннеля, а за стеклом ночь и много огней. Поезд въезжает на станцию и останавливается. Давай выйдем, говорит Дюк и встает; это же не наша остановка, говорю я и остаюсь сидеть. Давай все равно выйдем, просто так, говорит Дюк. Мы выходим, просто так.
